Смотрят тупо и сурово. Так и испугаться недолго.

— Который из них?

— Вот этот. Рядовой Высоцкий. Контрактник.

— Не родственник адмиралу?

— Говорит, что не знает.

Понимающий смешок.

— Адмирала не запрашивали?

— Зачем?.. Случилось бы что, тогда только.

Очевидно, за своей долей наград за освобожденных пленных ночью прилетели из Москвы два полковника. Один из внутренних войск, второй из Генштаба. Перед свиданием с журналистами долго беседовали со следователями. Потом вошли в нашу палатку и опять долго, как железобетонный глухонемой объект военно-исторического музея, рассматривали меня, что-то заинтересованно спрашивая у экскурсоводов. Мне даже неудобно стало перед сержантом Львовым. Он, бедолага, расстарался, где-то новые башмаки напрокат выискал. Начистил их до зеркального блеска — сам потом в эти башмаки смотрелся, любуясь отражением. Умудрился выгладить свою латаную-перелатаную «камуфляжку». Не могу даже предположить, где в этих краях можно утюг найти. Но он — болезненный аккуратист! — нашел. И даже сделал невозможное — нашел розетку для утюга. К приходу высокого начальства сержант браво стоял на правом фланге нашего короткого строя. А на него эти полковники — дураки — внимания не обратили. Только мельком глянули, когда достаточно на меня насмотрелись. Да и то весьма неодобрительно, что совсем Витю добило. Нескрываемая обида в его глазах спрашивала:

«За что боролись?»

— Переодеть всех, — скомандовал полковник Генштаба. — В мешке одежда. Вот его, — ткнул пальцем в солдата, у которого было перевязано плечо, — под руки поведете, чтобы спотыкался. И ниже — матерь вашу! — носы… Поработайте актерами. Приказано всем сегодня — матерь вашу! — талантами стать. Вас снимать будут и на всю страну казать начнут. И даже на весь мир. Надо так себя — матерь вашу! — подать, чтобы людям вас жалко стало, как собственных детишек. Поняли задачу?

— Так точно, — вяло сказал сержант Львов.

А он ведь ночь не спал, как и я, но по другой причине. К съемкам готовился. Хотел выглядеть блестящим и великолепным, как новый никелированный чайник.

Мне же совсем не светила перспектива быть показанным на всю страну и даже за ее пределами. Пусть даже за это пообещают внести мое имя в аллею голливудских звезд. Могут увидеть те, кому видеть меня совсем не обязательно. И не обязательно знать, где я нахожусь. И потому я проявил инициативу, способную сохранить мою голову на плечах, где она за двадцать шесть лет весьма даже привыкла находиться.

— Сейчас мы, товарищ полковник, такой цирк устроим — ахнете… — я позволил себе даже засмеяться.

— Ну-ну, шулер… Кажи цирк, матерь вашу… — Полковник смеяться не желал, он вообще не понимал, по какому праву какой-то рядовой контрактник смеет быть веселым без приказа.

Подгоняемые суровыми взглядами высокого офицерства, мы быстро переоделись в окровавленное рванье, которое достали из мешка, специально для нас приготовленного. Наверное, с раненых сняли. Это в лучшем случае. В худшем, в морге с трупов. Я тут же забрался в аптечку, что красовалась на брезентовой стене, и стал обматывать себе голову бинтами. В итоге открытым остался только один разнесчастный глаз. Пыль и грязь от порога легко легла на ладони, а ладони растерли повязку. Теперь пусть попробуют узнать меня…

Матерь вашу!

— Годится… — невеселый полковник остался доволен. — Ты, оказывается, и в жизни такой же прохиндей. Ну-ну… Шулер…

Он отошел к столу, где второй полковник доставал из портфеля аппетитные бутерброды с осетриной и термос, а я поймал момент и воспользовался недавней ночной дружбой — ухватил за локоть не уехавшего еще капитана Касьянова, с которым мы уже прочно перешли на «ты». Игорный стол к подобному располагает.

— Скажи-ка мне, шулер фээсбушный, вы всегда так передергиваете карты, когда освобожденных пленных журналистам представляете?

— Ты думаешь, все солдаты могут играть в карты на твоем уровне? — вопросом на вопрос ответил он и посмотрел мне в единственный виднеющийся глаз. — Если бы ты не сорвал мне операцию, этих солдат освободили бы на три часа позже. И захватили бы в плен или, еще бы лучше, ухлопали на месте самого Алимхана. Ты меня чуть не лишил законной награды и очередного звания. Но я свое все равно получу. Понял?

Такое поймет даже вчерашний следователь военной прокуратуры. Я не понял другое. В этот раз в разговоре со мной капитан карты передергивает или нет? Ну да бог с ним. Я свою роль играть буду при любом раскладе. Чтобы никто меня не узнал.

— А вообще, — взгляд Касьянова вдруг грозно затуманился, упрямый подбородок почти прижался к груди, — это у меня была уже пятая «ходка» по ихним тылам. Три раза пленных выручал, один раз осуществлял захват группы авторитетных бандитов. В одиночку…

И в лице у него появилась такая жесткость, что я не пожелал бы встретиться с ним один на один не за карточным столом.

— И многих выручил?

— Одиннадцать человек.

— Здорово… — я искренне восхитился, и не моя вина, что мне не верят, когда я говорю правду. Не поверил и Касьянов, обиженно стрельнув глазами.

Цирк начался сразу за пологом палатки. Нас специально повели не армейским строем, а натуральной гражданской толпой. Чтобы естественнее выглядела наша измученность, изможденность и очевидная задолбанность. Впрочем, исключая меня, остальные действительно так выглядели. Я же просто не успел дойти до их кондиции. Не хватило у бандитов времени. И тем не менее я старался, проявлял, согласно приказу, талант. Даже иногда забинтованной головой подергивал не то от боли, не то от хронического испуга.