На бывшем Невском шатались толпы народу. Решив было поначалу надыбать себе работенку, щипач вдруг передумал, цвиркнул тягуче и, ломанувшись с ходу в кассу «Титана», поступил, наверное, правильно всех не обнесешь все равно.

В фойе кинотеатра царила приятная прохлада, газировка с грушевым сиропом была ледяной. Слизывая кремовую розу со стаканчика с пломбиром, карманник дождался звонка и занял свою плацкарту.

Культ впечатлял — давали трофейную «Серенаду солнечной долины». Лабал с экрана настоящий джаз, зрительские сердца бились в ритме запрещенного в советской музыке размера четыре четверти, и, слушая прекрасные мелодии Глена Миллера, Чалый внезапно почувствовал раздражение: а мы-то все живем как в парашу обмакнутые, просто фаршмак какой-то.

Запалив чиркалку, он закурил воровскую перохонку ББК, сделал смазь попытавшемуся было возбухнуть фраеру — клюв прикрой, дятел, — и до конца сеанса переживал о забубенной жизни своей. Наконец вспыхнул свет. Несколько утешившись от содержимого лопатника, принятого у голомозого гражданина в липии, Чалый очутился на воздухе.

Заметно посвежело, поднялся ветерок. Глядя с грустью, как встречные двустволки хватают при его порывах подолы своей бязи, карманник вспомнил упругие коленки Буксы — кто теперь берет ее на конус? Впав в распятье, медленно хилял Чалый по главной ленте, однако уже совсем недалеко от Старо-Невского его задумчивость пропала, зато энергично дала о себе знать выпитая в кинотеатре газировка. Чувствуя, что до дому не донести, и действуя по принципу, что пусть страдает совесть, а не мочевой пузырь, щипач нырнул в мрачный двор-колодец и зарулил в первый попавшийся подъезд.

Там царила полутьма, сильно пахло кошками. Как только журчание струи затихло, Чалый усек громкие женские крики, раздавшиеся из дровяного подвала. Он осторожно потянул перекосившуюся дверь, на цыпочках неслышно вошел внутрь и, собственно, ничего особенного не обнаружил.

Два лизуна — рвань дохлая — пытались прокатить на лыжах прикинутую в ситцевое платье кадру, судя по вывеске, не какую-то там барабанную палочку, даже не простячку, а шедевральную чувиху, однако та, громко крича, вертухалась, и процесс несколько затянулся. Фаловать кого-то силой Чалому всегда было поперек горла, и он быстро потянулся за плашкой. В это время один из лохматушников, грязно выругавшись, резким тэрсом бросил свою жертву на землю.

— А ну-ка, фу, парашник, — вор наградил его сильным пенделем и тут же поддал леща другому гуливану, — или хочешь мальчиком пасовать?

— Лидер, — охотники за лохматым сейфом обиделись и начали поднимать хвосты, — мы тебя сейчас самого паровозом отхарим, расконопатим тебе очко, гребень позорный.

Только сказали они это напрасно.

Плашка по-другому еще называется битой и представляет собой массивную металлическую пластинку, прикрепляемую к ладони. С ее помощью легко вышибаются зубы, ломаются челюсти, дробятся ключицы. И, быстро закатав ближайшему из шелупони таро — удар в лобешник правой, карманник жекой, зажатой в левой руке, другому лохматушнику мгновенно расписал рекламу.

И сразу же все кончилось. Как подкошенные, рухнут на землю два тела: одно — в глубоком рауше, с трещиной в черепной кости, другое — скованное сильной болью и непроглядной темнотой в порезанных глазах. Потеряв к грубиянам всякий интерес, Чалый аккуратно вытер малячку пера от крови, загасил его вместе с битой подальше и протянул руку потихоньку поднимавшейся на ноги девице:

— Давай, шевели грудями, линять надо.

— Ты ведь не убил их, правда? — Под глазом у нее набухал впечатляющий бланш, плозия была вся в грязи и ушатана, а эта чудачка еще переживала за шерстяников, едва не вскрывших ее лохматый сейф, — уж не вольтанулась ли она?

— Тебя как зовут-то? — Не выпуская маленькую ладошку из своей руки, Чалый потащил деваху из подвала наружу. Выбравшись на воздух, заметил, что она ничего из себя — стройная, грудастенькая, лет семнадцати.

— Настей зовут, — она тряхнула стриженными а-ля Грета Гарбо волосами, и стало видно, что глаза у нее были озорные, а зубы ровные, — фамилия моя Парфенова. Тружусь подавальщицей на механической макаронной фабрике имени товарища Воровского. В шестом цеху. А все-таки здорово ты им врезал, как в кино, ты боксер, наверное?

— Чалый я. — Вор неожиданно сделался мрачным и потянул свою новую знакомую в направлении Старо-Невского. — А что же ты, Настя Парфенова, шастаешь где ни попадя или целку не жалко, а может, сломали уже?

— Слушай, ты вещи говоришь такие неприличные. — Маленькая ладошка в руке щипача напряглась, а сама подавальщица покраснела. — У подруги я была, а как стала спускаться по лестнице, так эти двое, — она судорожно сглотнула, — и потащили меня в подвал забирать девочесть. Слушай, а мы куда идем-то?

— Да пришли уже, — потянув из кармана ключи, Чалый толкнул дверь подъезда, — хото здесь у меня на втором этаже. — И, взглянув на попутчицу, усмехнулся: — Не дрожи как шира. Вывеску тебе умыть надо, с бязью что-то придумать. — Он потянул порванное у ворота платьишко: — Ну куда ты с такой-то рекламой?

Не отвечая, Настя медленно поднялась за ним по лестнице, лязгнули ригеля двойных дубовых дверей, и, очутившись в просторной прихожей, гостья сдавленно охнула:

— Батюшки. Хорошо хоть завтра мне в вечер.