Штабс-капитан успел сделать только пару шагов, не больше. Неожиданно перед его глазами вспыхнул ослепительный белый свет, и он увидел стремительный блестящий поток, надвигавшийся на него со страшной быстротой. Хованский закричал и побежал бешено, но гигантская волна легко подхватила его и понесла на своем гребне в направлении исполинского конуса мрака, занимавшего все видимое пространство впереди.

Густая темнота окутала его со всех сторон. Движение тем временем замедлилось, и штабс-капитан понял, что очутился в каменистой, сплошь покрытой невысокими холмами пустоши. Было сумрачно — окрестности освещались лишь потоками лавы, выбегавшими из бесновавшегося неподалеку вулкана, громко шипели, струясь между острых обломков скал, огромные пятнистые гады, а во влажном воздухе разливалось плотное, ни с чем не сравнимое зловоние.

Чувствуя, что его может вытошнить в любую секунду, Хованский уставился себе под ноги и медленно побрел к соседнему холму, откуда доносились приглушенные стоны и отвратительные звуки рвоты — хоть что-то человеческое. По пути он едва не наступил на грозно поднявшуюся у самых его ног гадину, в кровь ободрал, подскользнувшись на чем-то тягучем, локти и, заглянув наконец за обломок скалы, обомлел.

Там, за шикарно накрытыми столами, расположились господа и дамы комплекции впечатляющей, сразу видно, относившиеся к своим желудкам с уважением. Вот прямо на глазах штабс-капитана исходивший слюной сотрапезник смазал черной икрой расстегайчик с вязигой, смачно выкушав водочки, заглотил пирожок, и сейчас же его вывернуло наизнанку, оставив в качестве воспоминания о съеденном жгучий вкус желчи. Неподалеку от любителя зернистой давилась ватрушками с крепким чаем пожилая матрона, рядом с ней кого-то рвало шашлыком по-карски. Чувствуя, как желудок поднимается к горлу, Семен Ильич поспешил от пирующих прочь.

Однако далеко уйти не удалось — внимание его привлекли страстные стоны. Миновав ближайшую скалу, штабс-капитан сразу же очутился в прелестном зеленом оазисе, заросшим финиковыми пальмами и тамариндами. Под сенью их раскидистых крон в позах весьма откровенных возлежали мужчины и женщины, с губ их слетали неясные звуки, а нагие тела, хоть и сплетались в истоме, но слиться, увы, не могли. Эрос здесь царствовал лишь наполовину.

Вглядевшись, Хованский заметил, что в самый желанный момент мужчины становились бессильны, а женские чресла сводила жестокая судорога, превращая их каждый раз в неприступную твердыню. Он также разглядел между стволов несчастных, изнемогавших от сладострастья, однако бессильных помочь себе: их женское начало сковали цепи поясов безбрачия.

На зеленой травке в самом центре оазиса тоже корежились людские тела, однако от страсти несколько иного рода. Это страдали обреченные на вечную ломку морфинисты: кто-то чихал без удержу, некоторые извивались ужом от сильной боли в желудке, а кое-кто уже жевал свои носки, пытаясь уловить в частицах пота хотя бы мизерные доли наркотика.

Миновал их Семен Ильич с отвращением. Оказавшись на окраине оазиса, увидел он стену ядовитого кустарника, уныло простиравшуюся вдоль линии горизонта. У корней кишело гадов ползучих во множестве, а откуда-то неподалеку доносилось скрежетание чего-то железного, сильно пахло серой, смолой, да громко гудело пламя. Внезапно раздались крики столь истошные, что у штабс-капитана между лопаток пробежала дрожь. Он замер на месте, очень сомневаясь относительно путешествия за колючую изгородь, и правильно сделал.

Невидимая сила стремительно швырнула его на землю, перед глазами снова вспыхнул яркий, похожий на солнечный, свет, и Семен Ильич ощутил себя лежащим в прохладе каменной галереи.

— Тьфу ты, черт! — Фонарик уже был при последнем издыхании. Глянув на часы, Хованский энергично вскочил на ноги, однако направился не в сторону сокровищницы — хрен с ним, с Тутанхамоном, — а на выход.

Словно гимназистка-целка, он провалялся полночи без чувств. Теперь уже надо было не о рыжье думать, а о том, как заметать следы и уносить ноги.

Заметив дохлую гадину у стены, штабс-капитан вспомнил о кольце, затем про сон свой пакостный и, сплюнув от презрения к своей особе, начал заниматься делом.

Уже остывшие тела месье Мишеля и Хорька он оттащил шагов за триста к соседнему холму, профессионально обшмонав, все нужное забрал себе — в дороге пригодится, и начал распрягать погибших догола.

«Эх, товарищи». — Изуродовав мертвые лица до неузнаваемости, Хованский отрезал у трупов головы и, завалив сверху камнями, надежно похоронил в глубокой расщелине. Одежда исчезла под грудой гранитных осколков, а обнаженные тела, распоров им предварительно животы, штабс-капитан оставил на скалистой вершине — вон сколько пернатой сволочи летает в небе, будет им нынче пожива.

Когда холмы окрасились в фиолетовый цвет и из-за них выглянуло солнце, Семен Ильич был уже в пути. Он шел упругим шагом человека, уверенного в себе, и единственное чувство, которое волновало его, было горячее желание поесть — еще бы, со вчерашнего ужина не жравши.

«Где искать французских туристов? Куда завела их жажда приключений? Чем они заплатили за любовь?» — Хованский сбросил на пол газеты недельной давности и вытянулся на мокрой от пота простыне. О факте нападения на фараонову гробницу в прессе не говорилось ничего, видимо, хранилы-арабы, оттащив жмуров с дохлой змеюгой, молча присыпали их и, чтобы сохранить лицо, хором состроили куру.