Шрифт:
Вошла машинистка.
– Соня, - сказал ей Бормотов, не взирая на нее, а узнав по запаху и иным косвенным признакам.
– Соня! Ты оперплан не переписала еще?
– Переписала, Степан Ермилыч!
– ответила Соня.
– Это операционный план? Ах, нет, не переписала!
– Ну вот, ты спроси сначала, а потом отвечай, а то - переписала!
– Вы про операционный спрашиваете, Степан Ермилыч?
– Ну да, не про опереточный! Оперплан и есть оперплан!
– Ах, я его сейчас только вдела в машинку!
– Вдела и держи там!
– ответил Степан Ермилыч.
Тут Бормотов кончил подписывать ассигновки и заметил Шмакова.
Бормотов прослушал и ответил:
– А как же в Вавилоне акведуки строили? Хорошо ведь строили? Хорошо! Прочно?
– Прочно! А почта ведь там раз в полгода отправлялась, и не чаще! Что теперь мне скажешь?
– Бормотов знающе улыбнулся и принялся подписывать подтверждения и напоминания.
Шмаков сразу утих от такого резона Бормотова и недоуменно вышел. По дороге он дышал воздухом старой деловой бумаги и думал о том, что значит ремесленная управа, которую упомянул Бормотов. Думал Шмаков и еще кое о чем, но о чем - неизвестно.
В дверях административно-финансового отдела спорили два человека. Каждый из них был особенный: один утлый, истощенный и несчастный, пьющий водку после получки, другой - полный благотворности жизни от сытой пищи и внутреннего порядка. Первый, тощий, свирепо убеждал второго, что это глина, держа в руке какой-то комочек. Другой, напротив, стоял за то, что это песчаный грунт, и удовлетворялся этим.
– А почему? Ну почему песок?
– пытал его тощий.
– А потому, что сыплется, - резонно говорил тот, что поспокойнее. Потому, что мукой пылит. Ты дунь!
Тощий дунул - и что-то вышло.
– Ну?
– спросил утлый человек.
– Что - ну?
– сказал плотный.
– Сыплется, - значит, песок!
– А ты плюнь, - догадался тощий.
Его недруг взял в свои руки комок неведомого грунта и смачно харкнул, уверенный в неразмочимой природе песка.
– Ну?
– торжественно взогласил тощий.
– Помни теперь!
Тот помял и сразу согласился, чтобы не рушить равновесия чувств.
– Глина! Мажется. Дребедень!..
Шмаков прослушал беседу друзей и, достигнув своего стола, сейчас же сел писать доклад начальнику управления - "О необходимости усиления внутренней дисциплины во вверенном Вам управлении, дабы пресечь неявный саботаж".
Но вскоре саботаж явился перед Шмаковым как узаконенное явление. Во вверенном Шмакову подотделе сидело сорок два человека, а работы было на пятерых; тогда Шмаков, испугавшись, донес рапортом кому следовало о необходимости сократить штат на тридцать семь единиц.
Но его вызвали сейчас же в местком и там заявили, что это недопустимо - профсоюз не позволит самодурствовать.
– А чего ж они будут делать?
– спросил Шмаков, - им дела у нас нет!
– А пускай копаются, - сказал профсоюзник, - дай им старые архивы листовать, тебе-то што?
– А зачем их листовать?
– допытывался Шмаков.
– А чтоб для истории материал в систематическом порядке лежал! пояснил профработник.
– Верно ведь!
– согласился Шмаков и успокоился, но все же донес по начальству, чтобы на душе покойнее было.
– Эх ты, жамка!
– сказал впоследствии Шмакову его начальник, профтрепача послушал - ты работай, как гепеус, вот где умные люди!
Раз подходит к Шмакову секретарь управления и угощает его рассыпными папиросами.
– Покушайте, Иван Федотович! Новые: пять копеек сорок штук градовского производства. Под названием "Красный Инок", - вот на мундштучке значится - инвалиды делают!
Шмаков взял папиросу, хотя почти не курил из экономии, только дарственным табаком баловался.
Секретарь приник к Шмакову и пошептал вопрос:
– Вот вы из Москвы, Иван Федотович! Правда, что туда сорок вагонов в день мацы приходит, и то будто не хватает? Нюжли верно?
– Нет, Гаврил Гаврилович, - успокоил его Шмаков, - должно быть, меньше. Маца не питательна - еврей любит жирную пишу, а мацу он в наказанье ест.
– Вот именно, я ж и говорю, Иван Федотович, а они не верят!
– Кто не верит?
– Да никто: ни Степан Ермилович, ни Петр Петрович, ни Алексей Палыч никто не верит!
4
А меж тем сквозь время настигла Градов печальная мягкая зима. Сослуживцы сходились по вечерам пить чай, но беседы их не отходили от обсуждения служебных обязанностей: даже на частной квартире, вдали от начальства, они чувствовали себя служащими государства и обсуждали казенные дела. Попав раз на такой чай, Иван Федотыч с удовольствием установил непрерывный и сердечный интерес к делопроизводству у всех сотрудников земельного управления.