— Они все просто пустоголовые шуты. — Оливия крепче прижала к себе сестру. — Они тебя не заметили, но как только Руперт даст тебе приданое, все изменится.

— К тому моменту мне будет уже сорок восемь лет.

— Кстати, завтра вечером Руперт с отцом приедут к нам, чтобы подписать соглашение о помолвке. Очевидно, сразу после этого он отправляется на войну во Францию.

— Боже мой! — воскликнула Джорджиана. — Ты и вправду станешь герцогиней. Глупый жених превратится в безмозглого мужа.

— Глупых женихов часто убивают на поле боя, — заметила Оливия. — Кажется, их называют пушечным мясом.

Джорджиана неожиданно рассмеялась.

— Ты могла хотя бы изобразить печаль.

— Думаю, я была бы опечалена, — возразила Оливия.

— И не без причины. Тогда бы ты не только лишилась возможности стать «вашей светлостью», но и родители, взявшись за руки, спрыгнули бы в воду с Баттерси-Бридж.

— Не представляю, как повели бы себя мама с папой, если бы французы превратили гуся, обещающего золотые яйца, в паштет из печенки, — грустно заметила Оливия.

— А что будет, если Руперт умрет, так и не женившись на тебе? Пусть помолвка и обладает законной силой, но это же не замужество.

— Думаю, подписанные бумаги несколько упрочат положение. Наверное, большинство в свете полагают, что он пойдет на попятный, прежде чем мы окажемся у алтаря, ведь я некрасива, и к тому же не ем достаточно салата.

— Не говори глупостей. Ты очень красива, — сказала Джорджиана. — У тебя самые замечательные глаза из всех, что я видела. Не понимаю, почему у меня глаза карие, а у тебя зеленые. — Джорджиана пристально посмотрела на сестру. — Светло-зеленые. Совсем как сельдерей.

— Если бы мои бедра были такие же стройные, тогда можно было бы и порадоваться.

— Ты очень аппетитная. Как сладкий, сочный персик.

— Персиком быть совсем неплохо. Но к сожалению, сейчас в моде сельдерей.

Литтлборн-Мэнор

Кент

Резиденция герцога Сконса

Пока Оливия с Джорджианой спорили о преимуществах персиков перед сельдереем, герой нашей сказки вел себя совсем иначе, нежели все принцы. Он не опускался на одно колено, не восседал верхом на белом коне, да и бобового стебля поблизости не было видно. Он сидел в библиотеке, размышляя над запутанной математической проблемой — теоремой Лагранжа. Выражаясь яснее, даже если бы этот герцог и столкнулся с бобовым стеблем необычайного размера, он бы, вне всякого сомнения, попытался вспомнить свои познания в ботанике, но ни в коем случае не стал бы карабкаться вверх.

Из вышеизложенного должно быть ясно, что герцогу Сконсу сказки были глубоко отвратительны. Он их не читал, не думал о них и, уж конечно, в них не верил. Мысль о превращении в сказочного героя казалась ему нелепой, и он бы с ходу отмел предположение о том, что, может быть, в чем-то похож на белокурых принцев в бархатных камзолах, которые нередко встречаются в подобных сказках.

Таркуин Брук-Чатфилд, герцог Сконс, известный близким, которых было ровно двое, как Куин, больше походил на сказочного злодея, чем на героя, и ему это было прекрасно известно.

Он уже не помнил, в каком возрасте понял, что совершенно не похож на принца. Возможно, ему было пять лет, или семь, или даже десять, но в один прекрасный миг он осознал: иссиня-черные волосы с белой прядью надолбом весьма необычны и не воспеваются в сказках. Возможно, тогда кузен Перегрин впервые назвал его дряхлым стариком, что и привело к потасовке.

Но не только волосы отличали герцога от других юношей. Уже в десятилетнем возрасте у него был суровый взгляд, выдающиеся скулы и аристократический нос. К тридцати двум годам, как и двадцатью годами ранее, вокруг его глаз не пролегали морщинки от смеха, и все по одной простой причине.

Он почти никогда не смеялся.

Однако Куин все же кое-чем напоминал героя «Принцессы на горошине», хотелось ему того или нет: его мать занималась поисками жены для него, и ему было совершенно все равно, какими критериями она при этом руководствовалась. Если бы она сочла, что горошина под матрацем или пятью матрацами — единственный способ выбрать достойную будущую герцогиню, Куин бы согласился, лишь бы самому не пришлось об этом думать.

Итак, герцог отличался царственностью и величием, как безвестный принц из сказки и как Джорджиана. К дверям он приближался с таким видом, будто они принадлежали ему по праву. Но поскольку дверей в его доме было много, он мог бы заявить, что это вполне резонное предположение. Он смотрел на всех свысока, потому что был намного выше других. Способность смотреть свысока и надменность были его правом от рождения. О другом способе вести себя он и помыслить не мог.

Однако надо отдать ему должное, Куин все же признавал некоторые из своих недостатков. Например, он редко догадывался, что чувствуют окружающие его люди. Он обладал большим умом, и мысли других его мало удивляли. Что же касается их чувств, то герцог терпеть не мог того, как люди их скрывают, чтобы затем вдруг разразиться пустой болтовней или слезами.

Из-за неприязни к проявлениям человеческих чувств он окружал себя людьми, подобными себе и своей матери, которые при столкновении с трудностями начинали разрабатывать план действий, не чуждый экспериментов для доказательства той или иной гипотезы. И более того, эти люди не плакали, если их гипотезы оказывались неверны.