— Я ничего не распускаю. Вам показалось.

Юноша обернулся. Действительно, хотя только что плечи его вздрагивали и в согнутой спине, в опущенной голове были только слабость и отчаяние, глаза оказались сухими, и рот был спокойно сжат, а нижняя губа упрямо выпячена. Он стоял возле любимой своей мраморной фигуры Купидона, стоял так, что стрела натянутого лука целила ему в грудь.

Огюст подошел к нему ближе и всмотрелся в это худощавое, уже совершенно взрослое лицо.

— Послушай, Егор Кондратьевич, — давай говорить по-мужски. Ты уже месяц сходишь с ума — это все заметили, даже Иван Петрович, что мне совершенно не нравится.

— Я что, работу порчу? — с вызовом спросил Демин, напрягаясь и хмуря брови. — Я что-то сделал не так?

— Если бы ты в работе что-то делал не так, — тут голос Огюста стал жестче, — то я бы с тобой говорил по-другому, милый. И не говорил бы вовсе, а просто велел бы оштрафовать! Нет, на твое счастье, Витали на тебя» не жаловался. Но ты не в себе после Елениного отъезда, и я великолепно понимаю, почему. Что скрипишь зубами, а? Не мое дело?

— Не ваше! — Егор мотнул головой и резко отвернулся.

Монферран усмехнулся:

— Если так, извини меня. И я пойду, мне пора. Когда сам будешь уходить, скажи дворнику, чтоб закрыл ворота…

Егорушка вздрогнул и метнулся следом за главным архитектором.

— Август Августович! Пожалуйста… Постойте!

Огюст остановился:

— Чего тебе?

— Ради Христа, простите… Я правда сошел с ума!

У него было такое отчаянно-несчастное лицо, что обида, родившаяся было в душе Огюста, тут же угасла.

— Надеюсь, ты не думаешь, что я нашел ей этого импресарио? — тихо спросил архитектор. — Я знать его не знаю. Я только посоветовал Алексею Васильевичу ее не удерживать, потому что она бы все равно уехала, ты же понимаешь это. Она давно мечтала петь в Европе.

— Я до последнего дня не верил, что она уедет! — прошептал Егор.

— А ты успел ей сказать, что ее любишь?

Егор замотал головой:

— Да зачем говорить-то? Чего ради? Она не любит меня.

— А завтра может полюбить! — спокойно возразил Огюст. — Нет, ты ведешь себя неразумно. Тебе она нужна? Ну так надо было ее удержать, постараться во всяком случае. Не решился? Решись теперь! Поезжай, бери почтовых, гони что есть силы, догони ее. Она еще в Варшаве. И будет там еще две недели. Она так писала. Лети что есть мочи, раз без нее не можешь! Что уставился на меня? Денег не хватает? Я тебе одолжу.

Демин несколько мгновений как завороженный смотрел на главного. У того горели румянцем щеки, лицо, освеженное задором, чуть не вдохновением, казалось невероятно молодым.

— Ах, Август Августович! — вдруг вырвалось у Егорушки. — Вот бы вы мне позволили сделать с вас портрет! Да нет, куда уж в скульптуре. Вас только красками писать… Плюшару не удалось вас написать таким вот… Двадцать лет назад писал, а вы и сейчас моложе, чем на том портрете.

— Э, не болтай! — махнул рукой Монферран, даже не польщенный этими словами. — Ты не моей толстощекой физиономией любуйся, а думай о себе. Поедешь за Еленой?

Юноша покачал головой:

— У меня работа ведь, Август Августович…

— Я отпущу тебя.

— А я себя не отпущу! — тут Егор вдруг топнул ногой и по-детски стиснул зубы, так что на худом его лице обозначились скулы. — Я не могу сейчас все бросить. И потом, вы же Аленку знаете. Она не поедет назад. Заупрямится, станет мучить. Я раскисну и за ней поеду, точно слуга ее. А я не хочу так и не могу. Раз упустил время, так буду теперь ждать. Вернется — скажу ей все.

Огюст засмеялся:

— О-о-о, характер! А я думал, уж не изменился ли ты, Егор Кондратьевич. Вижу — нет. Ну, а если ее годы не будет, а?

— Буду годы ждать. А чего? Я не старик еще.

— А если она там выйдет замуж?

Юноша побледнел, но опять мотнул головой и тут же поправил ладонью свои разлохматившиеся волосы.

— Ну, так значит, не судьба… Все равно. Вот здесь я ее впервые увидел почти десять лет назад… Среди ваших богов мраморных. Она для меня была, все равно как они. Непонятная, совершенная. И теперь такая же. Я понять ее хочу. И если пойму, если до конца разгадаю…

— Если разгадаешь до конца, разлюбишь, — усмехнулся Огюст. — Мы так устроены, Егор, и с этим ничего не поделаешь. Мы любим то, что стремимся познать. Человек, когда ему кажется, что он все и до конца познал, перестает любить кого бы то ни было, и себя тоже. Но такое, слава богу, может только казаться…

— Но ведь любовь — суть понимание, — проговорил задумчиво молодой человек.

— Между пониманием и знанием море разницы, — Огюст смотрел на Егорушку без улыбки, даже немного грустно. — Понять, милый, труднее, чем познать, но понимая, не всегда знаешь, вернее, всегда не знаешь. Вот как ты думаешь: для чего я всю жизнь собираю эти статуи, книги, фарфор, шпалеры? Зачем они мне?