— А кто сказал вам? — удивленно и сухо спросил Огюст, невольно тронув рукой свой черный шелковый шарф, единственный, не очень приметный знак траура.

— Я тут случайно встретился с господином Штакеншнейдером, — объяснил Михайлов. — Этот молодой человек ведь близок к вам…

— Он со мною работает. Архитекторским помощником. Хотя вполне зрелый архитектор… И очень талантлив. Мог бы уже и сам. Так вы с ним говорили, и он…

— Да, да… Говорили об этой жуткой болезни. И вот он вдруг сказал… Позвольте сказать вам, что я поистине в ужасе от того, что с вами произошло!

Искренность его тона и добрый, жалобный взгляд его умных близоруких глаз тронули Монферрана. Он пожал протянутую профессором руку и сказал уже другим голосом:

— Благодарю вас, сударь. На все божья воля. Значит, так было суждено.

— Да, да… — забормотал Андрей Алексеевич, моргая и вытаскивая из кармана огромный платок. — Но вы только не отчаивайтесь: вы же еще молоды, у вас будут еще дети…

Сам того не подозревая, он задел больное место, но Огюст не почувствовал на этот раз раздражения. «Перед лицом смерти обнажается суть суеты, — мелькнула у него горькая мысль. — Как мы с ним перегрызлись-то десять лет назад…»

— Спасибо, Андрей Алексеевич, спасибо за вашу доброту! Прощайте!

И, поклонившись профессору, он почти бегом миновал оставшуюся часть коридора и выскочил на лестницу…

Домой он вернулся в половине восьмого и, поднимаясь на второй этаж, услышал вдруг сверху пронзительный вопль Анны:

— Алеша!!!

«Не может быть! — от ужаса ему стало дурно, ступени вырвались из-под ног. — Нет, только не это!»

Вбежав в коридор, он сразу же увидел Алексея. Тот лежал скорчившись почти у самых дверей своей комнатки, прикрывшись шинелью. Его искаженное судорогой, запрокинутое лицо было покрыто потом. Анна стояла возле него, схватившись руками за голову, наклонившись, дрожа с ног до головы.

В то мгновение, когда Огюст появился в коридоре, дверь гостиной распахнулась и на пороге встала Элиза. С ее губ сорвались хриплым стоном те же слова, которые только что поразили сознание Огюста:

— Не может быть!

Они оба одновременно подбежали к лежащему, Монферран упал на колени, обхватил плечи Алексея, приблизив к себе его перекошенное лицо.

— Алеша! — закричал он, словно хотел его разбудить. — Алеша!

Алексей приоткрыл болезненно зажмуренные глаза и с усилием, стараясь не стучать зубами, прошептал:

— Август Августович, голубчик… Отойдите… Не дотрагивайтесь, ради Христа… И Аннушку… Аннушку уведите…

— Алешенька, голубчик мой золотой! — запричитала Анна и тоже хотела было обнять мужа, но Огюст, опомнившись, свободной рукой оттолкнул ее.

— Прочь! — не крикнул, а прорычал он ей в лицо. — Деламье позови! Скажи, чтоб шел тотчас! Беги!

— Бегу! Ах, господи Иисусе, бегу!

— Лиз, ну а ты что стоишь? — обернулся Огюст к жене. — Иди скорее на кухню, скажи кухарке, чтоб воды нагрела, да побольше, слышишь! И неси сюда одеял, сколько есть…

Оставшись вдвоем с Алексеем, Монферран осторожно обхватил его и, собравшись с силами, поднял отяжелевшее тело.

— Пустите, Август Августович! — пытался отбиться Алексей. — Что же вы делаете? Ведь зараза же это, самая, что ни на есть…

— Молчи, Алеша, молчи! Сейчас… сейчас придет доктор.

Говоря это, Огюст внес Алексея в его комнату, уложил на постель, стащил с него одежду, уже насквозь пропитанную потом, поспешно укрыл его одеялом и на одеяло кинул сверху свое пальто.

— Бросьте вы, Август Августович, не надо! — прошептал Алексей, сжимаясь под одеялом в клубок и тут же распрямляясь в судорогах. — Себя не губите… Ничего тут уже не поделаешь. Видно пришла косая… Достала!

— Нет! — вскрикнул Огюст с каким-то исступленным отчаянием, опять опускаясь на колени и платком вытирая мокрое лицо своего слуги. — Нет!

— За все доброе вам спасибо! — тем же серьезным тоном, с лаской и жалостью глядя на него, продолжал говорить Алексей. — Видит бог, я вас любил не меньше отца-матери, кабы и живы они были… Аннушку не оставьте мою… уж не оставьте, будьте милостивы… Беременная ведь она! На вас только и надежды… Поможете?

Огюст не ответил, только сжал в своей руке лихорадочно дрожащую руку Алексея. Тот улыбнулся:

— Да хотя, что же это я? Точно не знаю, что вас-то и просить не надо! Храни вас господи, Август Августович!

И тут мужество оставило Монферрана. Тоска и ужас затопили его душу, не оставив места ни рассудку, ни воле. Он уронил голову на край Алексеевой постели и неистово разрыдался.

— Алеша, милый, не умирай! — хрипло, захлебываясь, твердил он. — Не оставляй меня, смилуйся! Да как же без тебя мне? Алешенька, друг мой! Сына бог взял — я перенес, а теперь ты…