— Васенька, а может пивка? По бутылочке?

— Под палтуса.

— А, что, есть?

— У нас теперь благодаря Михал Терентьевичу много чего есть. И палтус, и оленина копченная. Выбирай, Петрович.

— Люблю изобилие.

— Мы с леспромхозовскими обмен уже почти закончили, когда о визите нашем рыбсовхозовские прознали, и подъехали. Так, что без посредников обошлись. Любят поморы гречиху-то.

Тишину нарушает лишь посвист хорошо отточенного ножа разваливающего на истекающие жиром ломти тушку палтуса.

— А я вот лучше водочки. Она послаще будет.

— Вам, Михал Терентьевич все, что душа ваша пожелает. Это ведь вам благодаря нас из поселка отпускать не хотели. И еще приглашали. У них в сельмаге шаром покати. Консервы одни. Так что ждут нас, с гречихой-то.

— И много у вас добра этого, Михал свет Терентьевич?

— Найдется. — Важно.

— Говорю же тебе Петрович, добра там этого…Склады. И такие здоровенные… В Мурманске в порту таких не увидишь. А всего… Устанешь считать.

— Подожди Васенька. А не опасно, вот так вот, целый грузовик?

— Риск — дело благородное.

— А серьезно?

И солидное мужское сопение в ответ.

— Дело в том, Михал Терентьевич, что мы можем обеспечить значительные масштабы закупок. Что соответственно даст и серьезное увеличение уровня жизни. Но для этого придется выходить на людей солидных. А они срыв графика поставок не поймут. И могут резко покритиковать.

Старший прапорщик Михаил Терентьевич и по складу ума и по должности человек был обстоятельный, серьезный и опрометчивых решений не любил. Потому и думал неторопливо, обстоятельно. Торопыги, те нары греют. А нары Михаилу Терентьевичу своей дискомфортностью не нравились. Мужчина был он крупный, простор любил. И потому мечтал о кровати солидной, двуспальной. Лучше румынской.

С армейских складов, на которых Михаил Терентьевич сделал свою военную карьеру, не тырить было грех. И он тырил, но с умом и не часто. Не забывал делится с руководством. И как-то раз оторвав от сердца десять литров спирта и упаковав их в багаж проверяющего, вытянул счастливый билет. Направлен был на новое место службы. Поначалу, увидев ворох подписок, которые ему надлежало оформить, старший прапорщик оробел. Попав же на новое место назначения, на склады стратегического запаса Михаил Терентьевич понял, что настал его звездный час. Гигантские ангары набивались провиантом в течение двух месяцев. Без учета. Потом приезжали какие-то очкарики, устанавливали посреди каждого склада радиоприемник «Рига» и рекомендовали в течение суток в склад не заходить. Через сутки в складе даже пыли не оставалось. А приемничек стоял. И что интересно, никакой проверки между моментом окончания загрузки провианта и его загадочной отправкой в никуда не наблюдалось. И не смотря на все подписки не воспользоваться такой ситуацией было очень трудно. Как-то раз деятельная натура старшего прапорщика не устояла. Спёр. Немного, так, чтобы объясниться было можно. И затаился.

Но из странного далека, не прозвучало ни пословечка недовольства. Постепенно экспроприации стали принимать более широкий характер. Руководство базы уже привыкло к презентам от ухватистого прапорщика, и Михаил Терентьевич стал подумывать о расширении своего неправедного бизнеса, когда судьба свела его с этими двумя фарцовщиками. Ребятами весьма полезными. Ведь только за один хвост нач. по тылу, зачарованно глядя на проступающие сквозь плотную бумагу пятна рыбьего жира, легко подписал акт на списание почти совсем нового УАЗика. И знакомства у ребят имелись. А знакомства Михаилу Терентьевичу были куда как нужны. И поэтому, да впрочем, не только поэтому, жадность оно конечно грех, а жить как, товарищ старший прапорщик помолчав немного для солидности, откашлялся и сказал.

– В две недели раз.

Тургауды стояли как каменные истуканы, боясь пошевелиться. Всякий знает, когда Джэбэ-нойон вот так вот гладит свои коротко стриженые волосы, покрытые рыжими подпалинами, подобно шкуре степной кошки, привлекать его внимание смертельно опасно. Скор нойон на награду, и на кару скор. Недаром ведь стрелой зовется.

Занавесь у входа отлетела в сторону отброшенная сильной рукой. Правому тургауду показалось, или нойон зашипел подобно коту. Вошедший опустился на колено, хлопнул широкой ладонью в войлок, покрывающий землю, встал.

— Я не доволен тобой, Алмас-багатур.

— Нить жизни моей в твоих руках, Джэбэ-нойон. Скажи, и оборвется она.

— Мне не нужна твоя жизнь, храбрец, — вдруг улыбнулся нойон.

Любит нойон, поднявшийся лишь силой своей к высотам власти, отважных. Тургауды перевели, было дух, но вождь вновь нахмурился.

— Где зерно, что ты нам обещал, где корм для коней. Два месяца прошло. Проходит третий. Где?

— Я ищу голос наших богов, но они молчат.

Тяжело замолчал Джэбэ, глядя на воина.

Настоящий монгол. Сильные кривые ноги наездника, обтянутые простыми кожаными штанами вбиты в богато вышитые жемчугом сапоги. Уважение к духам земли. Не надлежит монголу землю попирать, им почет не воздавая. Широкий, тяжелый торс, несмотря на осеннюю, почти зимнюю прохладу укрывает лишь короткая безрукавка бараньей шкуры, оставляя свободными бугрящиеся страшными мышцами, длинные, почти до колен руки. Не надлежит воину в походе, богатством одежды гордится. На непростом, покрытом стальным кружевом поясе, дорогие ножны, из которых торчит простая роговая рукоятка прадедовского ножа. Мудро. И богатство живущим показать и, почтение к предкам. Верх малахая, надвинутого до бровей, щедро расшит золотом, рубинами, жемчугом. Преклонение перед вечно синим небом. Настоящий монгол.