Шрифт:
Сталин долго ковырялся спичкою в своей трубке, воспетой сонмом поэтов и отраженной в живописном соцреализме.
– К сожалению, – вдруг сказал он, – генерал Еременко еще на костылях, он врачей своих за нос водит, фокусы всякие показывает, будто и без них обойтись может, чтобы его на фронт отпустили…
После постыдной сдачи Ростова (уже вторичной за время войны), после того, как немцы взяли Новочеркасск, славную столицу донского казачества, и перед ними, наглевшими от успехов, уже явственно замаячили нефтяные вышки Северного Кавказа, а боевые действия угрожали даже тем забвенным краям, где издревле кочевал пушкинский «друг степей калмык», – после всех этих трагических неудач… не поискать ли виноватых? Падение Ростова явилось для Сталина как бы отправной точкой, от которой и вычерчивалась сложная схема его умозаключений. Ростов не просто оставили – это было, пожалуй, стихийное бегство массы людей, облаченных в воинскую форму, и вся эта орава (иначе не скажешь) драпала на Кавказ, а в Ессентуках заградотрядам пришлось даже отбивать «атаки» на винные склады, на элеватор и консервный завод…
Понятно ли тебе, читатель, почему именно в эти дни появился знаменитый приказ Сталина под № 227, который в простонародье называли конкретнее: «Ни шагу назад!»?
Сколько у нас писали об этом приказе, погребенном потом в тайниках сверхсекретных архивов, сколько было сказано слов о его насущной необходимости и его почти лютейшей жестокости , ибо теперь отступивший на шаг назад подлежал немедленной расправе.
Приказ гласил:
«…надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать… Паникеры и трусы должны истребляться на месте. Ни шагу назад без приказа высшего командования!»
Нового я ничего не сказал – всем давно это известно.
Но повторю свое личное мнение: я считаю приказ «№ 227 самой яркой и выразительной страницей изо всех страниц, когда-либо вышедших из-под пера Сталина, ибо в этом документе, датированном 28 июля, он эмоционально поднялся до высот настоящего гражданского пафоса. Все-таки, положа руку на сердце, стоит признать (как это признали очень многие), что такой приказ (я согласен) был тогда нужен!
Но… и тут у меня есть свои – авторские – «но»! Призывая людей стоять на месте под страхом расстрела – неизбежной расправы, чтобы наши бойцы и командиры не смели помыслить об отходе, приказ № 227, по сути дела, лишал нашу армию главного преимущества в тактике – маневра, сковывая армию роковой неподвижностью, и боец, боясь покинуть свою траншею, как бы заранее был обречен – или смерть, или… плен.
«Ни шагу назад!» – гласил приказ. Но в этом случае разрушалась сама логика испытанной веками тактики и стратегии, а старинное искусство побеждать заменялось примитивною формулой: стой там, где стоишь. Не спорю, что на фронте бывают именно такие моменты, когда отступать нельзя, когда надо отстреливаться до последнего патрона, но эти моменты – никак не система, а лишь исключение из правил военного искусства. Теперь же искусство воинского маневра с отходом назад Сталин заменил командным требованием: «Ни шагу назад!»
Думая так, может, я, автор, в чем-то и ошибаюсь…
Иногда, чтобы победить, надобно прежде отступить. Сталинградский фронт был давно уже весь в прорехах, и там говорили:
– Где ты видишь линию обороны? Смотри сам, если глаза имеешь. Десять и даже больше километров фронт удерживают лишь три наших батальона. Чувства локтя давно уж нет и в помине. Сидим, словно смертники! А разрыв между частями – два-три километра, тут аукаться не станешь, и через наш фронт не только фриц, а целая свадьба проедет – и даже не заметишь!
Верно. Бойцы меж собой иногда устраивали перекличку:
– Ну как ты, Сеня? Живой?
– Держусь, – слышалось издалека. – А ты, Петь?
– Я тоже. Копошусь. Три гранаты осталось.
– Махра кончилась. Вот беда! Перебрось.
– Лови кисет. Потом вернешь… кидаю…
Стояли насмерть и без этого приказа № 227.
Но бывало и так, что боец поникал в одиночестве. И тогда страшен был его одинокий зов, обращенный в пустоту неба:
– Эй, братцы! Есть ли кто тут живой?..
А в ответ ему – мертвое молчание. Только пиликал над ним свою песню степной жаворонок да звенели большие зеленые мухи, перелетавшие меж трупов, по лицам которых они и ползали. И тогда солдату казалось, что он последний солдат России…
Со стороны излучины Дона надвигалась армия Паулюса, а с юга катилась на Сталинград танковая армия Гота. Была уже полночь 1 августа, когда в московском госпитале раздался звонок кремлевского телефона. Еременко дохромал до аппарата.
– Андрей Иваныч? Ваш рапорт рассмотрен товарищем Сталиным, и за вами сейчас приедет машина… приготовьтесь.
Андрей Иванович Еременко отложил костыли, взял в руки палку. Но и палку он оставил в приемной Верховного, чтобы выглядеть молодцом…
«Сталин подошел ко мне, поздоровался и, пристально посмотрев мне в лицо, спросил:
– Значит, считаете, что поправились?..»
Василевский после войны писал:
«Ставка и Генеральный штаб с каждым днем все более и более убеждались в том, что командование этим (Сталинградским) фронтом явно не справляется с руководством и организацией боевых действий такого количества войск, вынужденных к тому же вести ожесточенные бои на двух разобщенных направлениях…»