– Почему вы так думаете?

– Я мать, материнское сердце чувствует, он точно где-то здесь, я должна найти его, но совершенно не знаю, как это сделать… Как мне быть?

– Не отчаивайтесь, вы же сами сказали: материнское сердце – оно чувствует. Я могу только помолиться за вас.

«Они мне не помогут. Не знаю, могут ли помочь, но не хотят уж точно. Им нет дела до меня. И этот благообразный старик. Разве его волнуют беды какой-то женщины? Или дело в том, что я не здешняя?»

– Позвольте дать вам совет, – сказал магистр, остановившись. – Вам необходимо свыкнуться с мыслью, что теперь это ваш дом. Теперь – это навсегда. Что возврата назад не будет. Можно пройти через звездные рубежи, но нельзя вернуться. И чем скорее вы это поймете, тем лучше.

– Ну так я… я пойду, пожалуй. Я буду искать сына, я должна его найти!

Магистр закивал, будто другого ответа и быть не могло.

– Вы сильная женщина, вы найдете его. Обязательно. Брат Горан поможет вам собраться в дорогу. – И отвернувшись, магистр пошел дальше по аллее. Татьяна вернулась обратно. Все тот же Горан вручил ей одежду, кожаную флягу и небольшую котомку. Татьяна переоделась, обнаружив, что и длинное, ниже колен, платье, и жилетка на шнуровке, и пояс, и плащ, накидывающийся на плечи и завязывающийся на груди, – все было ей впору. «Будто на меня шили». Сапожки остались те, что дала Гроздана. Девушку она больше не видела. Сколько ни просила она пустить ее к ней, Горан отвечал отказом, мотивируя коротким: «Нельзя». Татьяна взяла котомку в руки и направилась к воротам. Провожать ее вышел опять-таки брат Горан.

– Послушайте, вы еще очень слабы, останьтесь на некоторое время. – Он говорил, глядя куда-то себе под ноги.

– Не могу, понимаете, каждая минута, что я проведу здесь, отдаляет меня от сына. А я ему нужна, и что я буду за мать, если не поспешу к нему?

– Но на дорогах неспокойно, лучше дождаться, когда братья поедут в столицу или в университет, тогда бы и вы с ними.

– А когда это будет?

– В конце месяца.

– Спасибо вам, брат Горан, вы очень добрый человек, это сразу видно, но я должна идти. Прощайте. – Она развернулась и вышла за ворота.

От стен обители тянулись две дороги – та, по которой они приползли с Грозданой, и другая, сперва идущая вдоль стен, окружавших храм, а далее уходившая в сторону. Татьяна свернула на нее. Проводив ее взглядом, брат Горан вернулся к магистру.

– Она ушла, великий.

Тот молча кивнул, погруженный в свои мысли.

Татьяна довольно долго шагала вдоль стены. «Ничего себе обитель, целый город, – думала она. – Какой же тогда сам храм?» Стена в конце концов закончилась, а дальше дорога ныряла в лес и терялась среди деревьев. Впрочем, деревья не росли вплотную к ней. С одной и с другой стороны шла широкая просека, кое-где виднелись указательные столбы. Правда, что на них написано, было непонятно. Татьяна, не останавливаясь, шла и шла, пока совсем не обессилела. Тогда она присела прямо на обочине, устало вытянув ноги.

– Господи, ну за что мне это? – Она была здесь одна, вдали от родного дома, от привычного для нее мира, на старой проселочной дороге, с маленькой котомкой в руках. Она настолько устала за последние дни, что думать о том, куда ее занесла судьба и что с ней будет дальше, уже не могла. – Я должна найти Сашку, – твердила она, как заклинание. – Должна!

Она достала флягу, сделала пару глотков воды, развязала котомку. Там, в храме, она даже не поинтересовалась, что в ней. Внутри оказалась еда: две большие булки, сухари, немного фруктов, кусок сыра и немного копченого мяса. Еще был небольшой моток веревки, какой-то коробок. Она заглянула – спички. Да, спички, хотя и выглядят непривычно – большие, толстые щепы с чем-то красным на конце. В отдельном мешочке нашелся десяток монет из красноватого металла. Медь? Интересно, а это сколько? И где здесь магазин? И не было никого, кто мог бы ответить уставшей отчаявшейся женщине на ее вопросы.

Она съела пару яблок и кусок булки, запила водой, уложила все обратно и продолжила свой путь, усиленно прогоняя мысли о том, куда она идет и как ей разыскать Сашку.

Ночевала она рядом с дорогой, прямо под деревьями. Ей повезло. То ли хищники выбрали себе другие места для охоты, то ли просто не позарились на нее, бедолажную, но только ночью ее никто не потревожил. А могли бы.

Проснулась Татьяна разбитой и совсем не отдохнувшей. Попила воды. Есть не стала – не хотелось. Встала и снова побрела по дороге. Когда солнце уже было почти в зените, ее остановили. Прямо из придорожных кустов к ней вышло трое мужчин. Она даже вскрикнула от неожиданности, чем позабавила самого молодого из них. Мужчины окружили ее со всех сторон и остановились, внимательно рассматривая. В руках у них было оружие. Татьяна испугано прижимала свою котомку к груди и ждала.

– Ты откуда здесь взялась, девка? – спросил самый старший, длинноусый крепкий мужик лет под пятьдесят.

– Оттуда. – Она махнула рукой в ту сторону, откуда пришла.

– У-у, – многозначительно протянул он, – понятно. – И куда топаешь? Туда небось? – Он махнул в другую сторону.

Татьяна кивнула, а мужики заржали в ответ.

– Снага, проверь!

Самый молодой быстро подошел к Татьяне, первым делом отобрал нож, затем вырвал из рук котомку. «Наверное, меня сейчас убьют», – мелькнуло в голове.

– Ну что там?

– Да ерунда всякая, еда… о! – Он извлек мешочек с деньгами, быстро развязал, заглядывая туда, разочарованно причмокнул. – Десяток медяков, тьфу ты!

Тем не менее он передал мешочек старшему, а котомку забросил за плечо.

– И выглядит, как облезлая кошка, больная, что ли? Прирезать, чтоб не мучилась? – он деловито достал из ножен длинный широкий тесак.

«Все! Эх, Сашка, Сашка, прости», – подумала Татьяна, и вдруг ее захлестнула злость. На дорогу эту, на мужиков этих грязных, на всю эту дурацкую ситуацию. Все перекрыло вечное теперешнее заклинание: «Я должна найти сына!»