– Сумасшедший, куда?

– Пошли.

Мрак был полный, и ветер остужал кожу. Горы Эфраима чернели глыбой во мраке.

Неподалеку тарахтел автомобиль, слабо освещая фарами дорогу перед собой.

– Идем.

Даниэль скользил, как животное, вынюхивающее свою тропу, пока не пришли к стогу скошенного сена, сложенному сегодня утром.

Солома пахла сухо и пряно.

– Сядем.

Прошел час, другой. Они сидели, беседуя, опьяненные близостью. Звезды мерцали, метеоры просверкивали в небе над крышей коровника, стоящего напротив. Дважды прошел их товарищ, дежурящий ночью, и не заметил их.

– Мне холодно, - сказал Батия.

– Сядь на колени ко мне, я обниму тебя и согрею.

Так и вправду теплее, руки его притянули Батию к груди.

– Знаешь, уже поздно, пошли.

– Нет, нет! Сейчас?

Он гладил ее плечи, и она прижалась к нему.

– Бедные ножки - им холодно. Маленькие, им холодно.
– И огрубевшие от работы руки его гладили ее колена.

– Дорогая моя!

Батия вгляделась в него. Слова его, казалось ей, унижали ее, но в то же время от них было так приятно. Волна незнакомого тепла затопила ее тело.

– Пошли, я устала.

– А ты ляг на солому, растянись, расслабься. Я буду сидеть рядом. Останься.

И Батия легла на душистую солому. Даниэль, сидевший рядом, наклонился над нею. Руки обняли ее талию. Батия ощутила тяжесть его груди.

И было ей приятно чувствовать его, приятно его дыхание, пропахшее табаком.

Глаза его глядели впрямую в ее глаза, и была в нем некая таинственная сила, повелевающая, мощная, требовательная и побеждающая, некое эхо первоначальной, от сотворения, мутной силы, идущей от наследия династий властителей. И не было сил у Батии смотреть в эти глаза, и чтобы избежать этого, она прикрыла веки.

Инстинктивно обняла его. Колени ее ощутили знакомые шорты. Поцелуи сыпались ей на грудь. Она не отвечала, но тело ее отвечало движениям его тела, и ощущала она себя близко-близко к нему, любопытство приковывало ее, притягивало к нему.

Проснулась издревле дремавшая в ней, со дней сотворения, женщина. Она силой обхватила его шею и прошептала:

– Теленок... Теленок мой!

Классик ивритской литературы поэт Шауль Черниховскийписал также и прозу. Рассказ «Теленок мой» он отослал в политический ежемесячник «Бейтар», публиковавший в основном материалы по сионистским и национальным проблемам, но также печатавший и литературные произведения. Редактор журнала, знаменитый профессор и общественный деятель Йосеф Клознер (дядя писателя Амоса Оза), вернул рассказ автору с сопроводительным письмом. Здесь публикация этого письма с некоторыми объяснениями :

«Иерусалим, 5 Таммуза в году ТАРЦАГ (1933 год).

Мой дорогой и любимый Шауль!

Получил вчера и прочел с большим вниманием твой рассказ «Теленок мой» и чистосердечно говорю тебе: со времен Казановы не читал я такой порнографии! Скорее всего, писал ты из нравственных побуждений, наверное, в тебе говорит природа, искренность. Некоторые описания (коров, теленка, любви женщины к мужчине) просто прекрасны, но тебя вдохновляет нагота - и не в бане или в спальне, а под открытым небом, при солнечном свете. Ни в коем случае не могу я опубликовать это в «Бейтаре», предназначенном для молодежи. Рядом с этим рассказом даже твое стихотворение «Раздел анатомии» * представляет саму скромность. Знаю я, что в природе нет ничего гадкого и безобразного, а намерение твое абсолютно нравственно: показать, как влияют известные книги и известные картины (совокупление животных) на молодых парней и девушек, и, вероятно, ты изобразил то, что видел и чувствовал. Но есть нечто, что чувствуют и даже совершают, но не говорят об этом публично, как ты описываешь в рассказе.

Я возвращаю тебе рассказ и стихотворение «Раздел анатомии» и прошу тебя не гневаться на меня. Ты ведь знаешь, как я тебя ценю, я писал об этом в «Бейтаре». Извини, что я тебе это говорю:

в наши дни, когда еврейский мир разрушен до основания и строится заново, в дни великих потрясений и великих деяний, ты нашел единственную форму реакции на эти события описанием половой любви человека и совокуплений животных. Ты ведь истинно великий писатель - зачем же так уменьшать собственное значение? Твой друг, любящий тебя более всех писателей на земле, твой Йосеф.