Работа в системе безопасности аэропорта Хельсинки была нудной, скучной и поэтому прекрасно подходила мне. Я не хотела двигаться, думать, говорить. Перед глазами ежедневно разыгрывались маленькие драмы, в которых я сама практически не принимала участия. Тринадцатилетний мальчик втайне от родителей попытался пронести на борт бутылку шампанского, или пожилая дама закатила скандал, когда у нее из ридикюля достали серебряные украшенные жемчугом маникюрные ножницы — семейную реликвию. Я выучила инструкцию и строго выполняла все предписания. И старалась вообще ни о чем не думать.

Риикка переехала жить к своему другу и освободила комнату, Йенни раздумывала над тем, чтобы отправиться после Пасхи на стажировку в Кембридж, и наша маленькая коммуна окончательно распалась.

А когда Йенни сказала, что в квартиру планирует вселиться ее сестра со своим другом, я всерьез задумалась о переезде.

— Ты вполне можешь какое-то время пожить у меня, — предложила бабушка Вуотилайнен, когда я рассказала ей наши новости. — У меня есть свободная комната. К тому же тебе не придется платить, можешь просто помогать по хозяйству. У меня что-то последнее время ноги болят и в магазин тяжело ходить.

Я пообещала подумать, хотя это был, конечно, неплохой вариант. От коттеджа в Торбаке я отказалась, поняв, что больше видеть его не могу. Теперь я снова жила в Хельсинки и, к своему удивлению, почти все свободное время с удовольствием проводила в обществе бабушки Вуотилайнен. Раньше я никогда не страдала от одиночества, но сейчас вообще не могла быть одна. Сразу начинало казаться, что голова взорвется от мыслей и я умру. А старушка заботилась обо мне, кормила пирогами и ворчала, когда я выходила на пробежку с насморком.

— Ты так ревматизм заработаешь! Почему ты совершенно не заботишься о своем здоровье? Неужели тебе все равно? Или переживаешь из-за кого-нибудь?

Почему сначала Лайтио, а теперь и бабушка Вуотилайнен думают, что я страдаю из-за любви? А я-то всегда считала себя сдержанным человеком и была уверена, что по моему лицу невозможно разгадать моих тайных печалей. А ведь бабушке я и слова не сказала про Давида!

— Ну да, есть немного, — ответила я старушке, когда мы как-то сидели вечером на кухне и пили чай.

Я только вернулась со двора, где выбивала ковры и развешивала мокрое белье. Казалось, что я сижу в гостях у своей бабушки, которой у меня никогда, в общем-то, не было.

— Он плохо с тобой обошелся?

— Нет, напротив, он очень хороший человек. Но он погиб.

— Автокатастрофа? Бедняжка! Почему же ты мне ничего раньше не рассказала?

— Он утонул. Мы с ним совсем недолго были вместе. Это произошло, когда я работала у Лехмусвуо и мы с вами совсем не виделись.

Бабушка потрепала меня по щеке, как маленького ребенка.

— Знаешь, я не буду тебе говорить, что ты встретишь другого и у тебя все будет хорошо. Все случится как суждено. Но сейчас ты должна до конца выплакать свое горе. Твой мужчина как-то связан с этой картиной с рысью?

— Отчасти. Но это не продавец картины.

— Хочешь, я подарю тебе это полотно на Рождество? А если ты переедешь ко мне, оно вернется на стену в гостиную. Бери прямо сейчас. Я купила картину из жалости к тому мальчику, который ее принес, но у тебя с ней связано что-то очень личное, так что тебе она нужнее.

Так картина Транкова оказалась у меня. Неплохая вещь. Похоже, художник из Транкова все же получился лучше, чем бандит. Я так и не поняла, зачем он тогда следил за мной. Наверное, думал, это Паскевич убил Аниту, и надеялся у меня что-нибудь узнать. Наверное, он и сейчас торгует своими произведениями где-нибудь на Фрунзенской набережной в Москве — и добрые люди, вроде бабушки Вуотилайнен, покупают их, помогая Транкову встать на путь настоящего художника.

От нашего дома до аэропорта ходил прямой автобус, так что я всерьез задумалась над предложением старушки. Боюсь, она скрывает от меня всю правду о своем здоровье: она часто вызывала такси и ездила по врачам. Вот только, в отличие от большинства пожилых людей, не любила рассказывать о своих болезнях. И я была ей благодарна за то, что она больше не спрашивала о Давиде. Она не заставляла меня изливать душу и оттого стала мне особо близким человеком.

На Рождество я получила открытку от бывшего однокурсника. В конверт была вложена фотография его кота, который казался таким толстым и важным, что, как писал приятель, его обходили за версту даже соседские собаки. Мы часто обменивались сообщениями по электронной почте с Моникой, иногда звонили друг другу и при возможности болтали по скайпу. Она часто мне рассказывала про своего коллегу по имени Йорд, мне даже показалось, между ними все-таки что-то есть. Тем не менее она звала меня в гости, и в какой-то момент я даже была готова согласиться. Работы хватало, каждый день нес с собой новые маленькие происшествия.