Вполне терпимый и такой же приятно-возбуждающий, как и послевкусие поцелуя.

Удивительное явление!

Что бы сказала Фэл, их главный семейный эксперт по звездам?.. Да к черту Фэл!

— Чего стоишь? — спрашивает девушка. — Иди сюда.

— Сейчас. — Габриель сглатывает слюну, но с места не двигается.

Нужно сосредоточиться, напрочь выбросить из башки Герцшпрунга с Ресселом и вернуться к подметным книжонкам, что, куда и как.

Что. Куда. И как.

— …Резинка есть?

— Резинка?

— Презерватив, дурачок! Я — сторонница безопасного секса и без резинок не трахаюсь.

— Нет… Презерватива нет.

— Эх, ты! А еще говорят, что все испанцы носят у себя в карманах не меньше пяти презервативов… Погоди.

Она наклоняется вперед, выгнув белую спину и на секунду ослепив Габриеля рыжими кляксами веснушек на лопатках. А позвоночник, просвечивающий сквозь кожу!.. Он такой несчастный, такой тонюсенький: ничуть не толще цепочки, на которой болтается ее идейный медальон. На мгновение Габриеля заливает жалость, еще ни к кому он не испытывал подобной острой жалости — разве что к котенку, оставленному когда-то давно у стены в парке. После воспоминаний о нем обычно следуют щекотание в носу и предательские слезы в глотке. Котенок был безымянным, а девушка… Нет, Габриель просто обязан узнать ее имя!

— Как тебя зовут?

— Что? A-а… Линда.

Не поднимая головы, она роется в своем полотняном рюкзаке, а потом, в нетерпении, вываливает его содержимое на пол. Несколько толстых растрепанных тетрадей в клеенчатой обложке, ворох обгрызенных ручек и карандашей, пара брошюр с бледными, нечитаемыми названиями, комок белья, грязный носовой платок, перочинный нож, зубная щетка. Длинные, скрученные ленты каких-то купонов: то ли на скидки в супермаркете, то ли на обед в благотворительной столовой. Россыпь фотографий, слегка помятых, с кое-где оторванными уголками. Одноразовая зажигалка, пачка дешевых сигарет. Мелкие монетки, банкнота в пятьдесят фунтов стерлингов, банкнота в тысячу песет. Полупустая коробочка с крекерами, две окаменевших галеты (немудрено, что позвоночнику Линды такой тонкий!). Маленький плюшевый медвежонок размером с ладонь.

Все.

— Да где же он?!

Презерватив обнаруживается в пятидесятифунтовой бумажке. Линда ловко надрывает зубами блестящую упаковку и смотрит на Габриеля:

— Сам наденешь?

Габриель в замешательстве, до сегодняшнего дня он не имел дела с презервативами (равно как и с девушками) и представляет механизм их использования лишь теоретически. Зря он уклонялся от «чисто мужских» разговоров с Молиной, а герои книжной порнушки помочь ему не в состоянии: эти брутальные типы терпеть не могут резины на члене, предпочитая животную естественность.

— Хочу, чтобы это сделала ты, — вот оно, решение вопроса! — Это не слишком большая наглость с моей стороны?

— Не слишком, — хохочет Линда. — Ты смешной! Давай-ка раздевайся и ныряй ко мне.

Габриель никогда не заморачивался тем, как выглядит его тело со стороны. Не замаскированное одеждой, а то, что стоит под душем или спит, раскинувшись, в жаркой июльской постели, или подмигивает само себе с поверхности зеркала. Из-за этого странного небрежения он проглядел момент, когда на груди и в паху закурчавились волосы, когда покрылись мягким подшерстком руки и ноги, когда стали толще запястья, а живот, наоборот — запал и отвердел. Иногда ему кажется, что все эти изменения произошли в одну ночь, иногда — что он был таким с рождения, а иногда… Иногда он по-прежнему видит себя десятилетним мальчишкой, нацепившим костюм не по росту — так ему хочется повзрослеть.

А каким видит его Линда?

— У тебя хорошая фигура. — Она как будто слышит его мысли.

— У тебя тоже…

Дежурный комплимент, ничего сверхвыдающегося в ее фигуре нет, кроме молочного сияния, исходящего от кожи. Ключицы можно сравнить лишь с ключицами, плечи — с плечами, живот (еще более запавший, чем живот Габриеля) — с животом. Плоть Линды — картинка в анатомическом атласе, она лишена той метафоричности, какой наполнены женские тела в шедеврах мировой литературы. Но для происходящего здесь и сейчас это, скорее, плюс, а не минус.

…Через полчаса все заканчивается.

И первый сексуальный опыт Габриеля можно признать удачным (и даже суперудачным). Линда вроде бы тоже удовлетворена; лежит, прикрыв глаза, на руке у Габриеля и совершенно не мешает ему мысленно анализировать происшедшее.

Все просто потрясающе, великолепно, фантастически! оторопь берет, до чего здорово, лениво думает Габриель, прислушиваясь к себе. Прошло полчаса (цифра, совершенно не сопоставимая с почти прожитыми двумя десятками лет, тысячами дней, миллионом минут), а

он стал другим. Совершенно другим. Он стал мужчиной — в том понимании, которое обычно вкладывает в это слово идиот Молина. Но Молина здесь ни при чем. Молина — никто, а Габриель обогатился новым знанием. И несколькими новыми эмоциями, до того пронзительными и острыми, что хочется испытывать их снова и снова. И эта блаженная опустошенность, и ощущение собственного всемогущества, какое, наверное, испытал Бог, когда сотворил землю и все сущее, не слишком ли Габриель возомнил о себе?

Не слишком.