Я не думал об Изабелле несколько месяцев. Надеялся, буду вечно носить ее в сердце, но, однажды проснувшись, не без грусти понял, что ощущение ее присутствия окончательно покинуло меня. Если существуют души, то ее обрела покой.

Вернувшись в Лондон, я вытащил Гарета из его берлоги и заставил переехать в его собственную новую квартиру. Он был поглощен записью своего первого альбома на «Стифф рекордс», но, что еще важнее, судя по всему, распрощался с амфетамином. Между нами возникла новая близость, и впервые с детства мы радовались обществу друг друга. Я даже взял его с собой навестить отца. Повел старика на матч в Брантон-парк. «Карлайл юнайтед» проиграли, но я почти не следил за игрой — мне нравилось смотреть на отца и брата. Никогда после смерти матери я не видел старика таким умиротворенным.

С Рэйчел я по-прежнему поддерживал отношения. Она возвратилась в Нью-Йорк, и ее статью о Садате напечатали на первой странице журнала «Тайм». Мы пару раз разговаривали по телефону, но проведенное в Египте время, казалось, уходило от нас, словно это была настолько удивительная тайна, что ею не следовало ни с кем делиться. И я не сомневался, что ни один из нас не хотел об этом говорить.

Мустафа успешно руководил в Египте разработкой нового месторождения нефти. Памятуя об обещании Билла Андерсона спросить за свою услугу, я и его взял в дело. Он получал совсем небольшой процент, если учесть, что всегда был готов бесплатно прийти на помощь в случае пожара. Но еще это был и мой способ отблагодарить техасца. Фахир больше не появлялся, но время от времени я получал от него открытки из самых любопытных в политическом смысле мест — таких как Алжир, Гватемала, Шри-Ланка. Мне так и не удалось выяснить, на кого он работал. Франческу поместили в «Каса ди Репоза», где доживают дни все одряхлевшие члены европейской диаспоры в Египте. Вилла Брамбиллов теперь сдается внаем, хотя находящуюся на ее территории квартиру Ааделя я передал ему в собственность. Это самое малое, что я мог для него сделать.

Президент Садат и премьер-министр Бегин получили на двоих Нобелевскую премию за укрепление дела мира, и у людей возникло ощущение, что в политике наступает потепление.

Жизнь шла своим чередом, и я должен был бы все сильнее радоваться.

Но мой азарт охотника за нефтью ушел навсегда. Когда вторая скважина на арендуемом нами месторождении стала давать восемнадцать тысяч баррелей в день, я был доволен, но не пришел, как раньше, в восторг. Я открыл в себе склонность использовать свои провидческие способности для более эгалитарных целей. И наверное, Именанд, который безоговорочно поддерживал все начинания моей только что сформированной компании, почувствовал изменения моего настроения. Во всяком случае, это он, а не я, был инициатором встречи.

Когда я вошел в комнату, где меня ждал Именанд, мне после ослепительного света на улице потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к царившему в ней полумраку. А разглядев окружающее, я был потрясен: несмотря на размеры — помещение было не меньше художественной галереи — и великолепный персидский ковер на мраморном полу, это была палата больного. Передо мной, обложенный подушками, сидел высохший старик. Болезнь изменила его лицо — щеки запали, под глазами темнели тени.

— Оливер, заходите. — Голос показался мне слабым.

— Мистер Именанд, вы плохо себя чувствуете?

Я запнулся. Что было сказать человеку, стоявшему на краю могилы?

В наступившей тишине затрудненное дыхание старика стало будто громче, словно билась о стены запертая в клетку птица.

— Плохо себя чувствую? — сухо повторил он, рассмеялся и поманил меня к себе. — Я, слава Богу, наконец умираю.

Вспыхнула лампа, словно мое движение привело в действие выключатель. Теперь я мог лучше разглядеть комнату. Кроме кровати, окруженной разнообразными медицинскими приборами, там находился всего один предмет — большая каменная скульптура сфинкса. Показалось, что в комнате присутствует кто-то третий. Сфинкс возвышался у стены, и его лицо все еще находилось в тени.

Около кровати стоял единственный кожаный стул. Он был расположен так, чтобы Именанду, разговаривая со мной, не надо было никуда поворачиваться. Из-под пижамного рукава к подвешенной на металлической раме стеклянной колбе тянулась трубка. На тарелке на прикроватном столике одиноко лежал полуочищенный гранат, красные зернышки рассыпались по фарфору.

— Знаете, я выбрал вас, потому что вы были похожи на меня — еще один Орфей, — прошептал он, и его голос показался мне бледным как пергамент.

— Выбрали для чего?

— Вы будете моим наследником, а мои богатства значительно больше, чем просто материальные ценности.

Я непонимающе глядел на него. О чем он говорит? Я перевел взгляд на его длинные, с выступающими венами кисти. Они лежали на простыне, похожие на старые перчатки. Брошенные перчатки, будто Именанд уже начал расставаться со своим телом.

Он снова заговорил, и его голос приобрел уверенность и силу.

— Я так и не отблагодарил вас за возвращение астрариума.

У меня голова пошла кругом. На мгновение мне показалось, что я ослышался.

— Вы о чем? — От смущения и удивления я позабыл о вежливости. Кто он такой, этот Именанд? Откуда знает об астрариуме? У меня возникло странное ощущение, что в этой точке — здесь и сейчас — сошлись все линии моей жизни. Старик с явным усилием приподнялся.

— Оливер, у нас нет времени ходить вокруг да около. — Из его горла вырывался хрип, пальцы дрожали. — Не важно, поверите вы мне или нет, но я обязан вам все объяснить. Это будут последние кусочки головоломки, выходящей далеко за пределы ограниченного человеческого понимания. Астрариум хранит в себе еще одну тайну. Будьте добры, Оливер, отбросьте свой скептицизм. Окажите эту услугу умирающему.