Из нападавших только владелец кастета успевает среагировать… Главарь — точно… Шагнув вперед, он выдаёт отличный правый свинг шипастым кулаком в корпус… Грамотно… Голову из под удара убирать легче, чем туловище… А добить подранка вчетвером — плёвое дело… Но я ничего не убираю, наоборот — добавляю недостающее… Увесистый дрын, выпавший из рук первого разбойника, носком правой ноги подброшен в воздух. Хват ладонью, рывок… И вот он уже упёрся в дорогу одним концом, как рогатина, и ловит руку с кастетом на другой… Получилось!.. Вопль главаря можно было услышать, наверное, и на другом берегу пролива… Сжав обеими руками дубину я остановился в готовности к продолжению… Но его не последовало. Трое оставшихся разбойников развернулись и, побросав оружие, пустились наутек…

Но как же так? Я же ничего особенного не умею! Да, занимался боксом, имел второй юношеский разряд… в легком весе… Но ребят с такими габаритами, даже двоих, даже без колов и арматурин, мне бы ни за что не одолеть! А пятеро вооруженных — верная гибель! И вообще, как можно видеть то, что происходит за спиной?

— Извини, — раздался в голове далекий, постепенно стихающий голос. — Я немного усовершенствовал наше тело, теперь тебя гораздо труднее убить и невозможно застать врасплох.

— Зачем? — что-то подсказывало мне, что время общения уже ограничено.

— Форма извинения за ухо, ну и… Есть ещё одно соображение… Но о нём я ничего не могу тебе сказать сейчас, возможно — когда вернусь… Если вернусь… Прощай…

Рюкзак со всеми экспедиционными шмотками я полчаса назад по дороге из аэропорта закинул в камеру хранения ФДСа [6] . Осталась только полиэтиленовая сумка. Она лежала сейчас в пределах видимости на соседнем стуле и не давала полностью посвятить себя счастью. А счастье было прямо перед носом, оно великолепно выглядело, еще лучше пахло и рождало в душе сладостные воспоминания. Я говорю о тарелке с пельменями. Вы будете смеяться, но это единственное, чего мне обычно недостает в экспедициях. Ни бесчисленные орды комаров, ни утренний иней на забытой с вечера ложке, ни моросящие дожди, ни ливни с грозами и градом не огорчают меня так, как необходимость длительное время обходиться без любимой, привычной с детства, пищи. И пусть в столовке только один сорт пельменей, да и те фабричные, в то время как у нас дома к празднику их лепят сами хозяева по пять-шесть видов только мясных, а иногда ещё и до трёх видов рыбных!.. В экспедиции не было никаких, поэтому сейчас даже такой суррогат казался поистине райским блюдом.

Вот почему я снял со стула сумку и угнездил под столом, сжав для верности пятками кроссовок. После обеда обязательно отнесу её куда велено, а сейчас пусть уберётся с глаз моих и не мешает встрече сибиряка с его первой за два летних месяца порцией желудочного счастья.

Но как бы ни был богат человек, сколько полевых [7] ему бы ни выдали под расчёт, а сидеть он по-прежнему будет только на одном стуле и спать в единственной кровати. И само собой разумеется, он не сможет съесть за обедом две первых порции пельменей, потому что одна из них будет, увы, уже второй.

По этой причине я ограничился единственной тарелкой, допил чай и, подхватив многострадальную сумку, покинул столовую. В сумке лежал пакет с результатами наблюдений байкальской летней экспедиции, который я должен был, в соответствии с полученными вчера в Иркутске указаниями, вручить сотруднику университетской метеообсерватории Жарикову Георгию Михайловичу в собственные руки.

Руки в комплекте с самим Жошей (как его называли сослуживцы за то, что представлялся всем новым знакомым, начиная с фамилии — Жариков Гоша) встретили меня в коридоре. Жоша закончил нашу кафедру два года назад и был уже старшим инженером. Сейчас, во время летнего отпуска, он временно исполнял должность начальника отдела, чем ужасно гордился.

Мы с Жариковым — давние знакомые. Впервые увиделись в зимней экспедиции моего первого курса, когда в составе группы таких же молодых и нахальных «подопытных кроликов» я участвовал в бальнеологических [8] исследованиях на одном из пятигорских курортов. Жоша (тогда студент пятого курса) в этой экспедиции выполнял функции исследователя и никак не мог понять, почему так получается, что каждое утро при малейшей нагрузке у нас резко взлетает пульс и скачет давление, а к обеду все устаканивается. Только через две недели, в последний день наблюдений, он догадался, что это — обычный похмельный синдром. Так что ум и сообразительность не были сильной стороной моего старшего товарища. Но зато был он очень добрым и каким-то домашним. Слегка округлые — но ни в коем случае не толстые — щеки и пышные пшеничные усы, любимая вязаная безрукавка, а главное, искреннее желание всем помочь делали его очень обаятельным. Вот и сейчас, пренебрегая субординацией, Жоша встретил меня в коридоре, провел в свой кабинет, предложил чаю, посвятил в последние кафедральные новости. Я узнал, что послезавтра из обсерватории отправляется экспедиция в лесной заповедник на Оке близ города Пущино. В метеогруппе в последний момент появилась вакансия. Так что, если вдруг есть желание…

Вообще-то я собирался на оставшееся после практики время рвануть домой: пусть родители хоть раз в год на сына посмотрят! И пока Жоша подробно излагал своё видение целей и задач экспедиции, я подрёмывал в кресле, не забывая держать глаза открытыми и периодически кивать головой. Включился только в тот момент, когда в рассказе прозвучало имя руководителя. Оказывается, главным в этой лавочке две недели назад был назначен А. И. Михельсон — личность настолько примечательная, что моё прохладное отношение к предлагаемой Жошей авантюре сразу резко переменилось.

Алексей Исаакович — сын американских коммунистов, эмигрировавших в Советский Союз по идейным соображениям и притащивших с собой в социалистический рай маленького Алекса. Сейчас «малышу» перевалило за пятьдесят… Работал он на кафедре гидрологии, читал лекции по технике безопасности на воде и был известным на весь университет бабником, вечным тамадой на любых банкетах и вечеринках, выдающимся филателистом и проч. и проч. и проч.

Курил Михельсон практически беспрерывно, частенько запаливая новую сигарету от предыдущей. Его именем на нашем факультете была даже в шутку названа единица измерения задымленности — один михельсон. Это когда в помещении на высоте один метр висит топор массой в один килограмм. Из скандалов, связанных с бесконечными пьянками и аморалками, урождённый американец не вылезал, был постоянным героем доски приказов о взысканиях и большинства факультетских анекдотов. Но при этом никто лучше Михельсона не мог в полевых условиях организовать работу группы людей любой численности, состава и степени знакомства. Его беспрекословно слушались студенты и аспиранты, раскопщики из вчерашних зэков и степенные доктора наук. Очень примечательная личность!