Не соблазненный англичанами, молодой граф провел дело с барабанным боем и поспешил вернуться обратно в Дрезден. Воздух, которым приходилось дышать в Лондоне, казался ему нездоровым, особенно рядом с королем, панически боявшимся узнать о смерти Альденской пленницы: некая Дебора, французская провидица, приехавшая в Ганновер, предсказала, что если его жена умрет, он последует за ней в ближайшие двенадцать месяцев [73] .

А чем в это время занималась Адриенна, лишенная общества своего любимого? Она писала ему почти ежедневно, сидя за маленьким столиком из белого мрамора в своей красивой и теплой комнате, казавшейся теперь такой пустой...

«Если бы вы знали, какую радость доставляют мне ваши письма, вы бы чаще писали мне... Мое сердце переполнено сотнями разных вещей, и я никогда не смогу все это выразить... Я еще напишу вам завтра, и я всю жизнь готова буду рассказывать вам, если вы этого захотите, как я люблю вас всем своим сердцем...»

Ее дорогой граф отвечал нерегулярно и лишь короткими записками: хорошо говоря по-французски, писал он ужасно, и ему не хотелось, чтобы Адриенна смеялась над ним, но то, что он излагал в своих немногословных посланиях, выражало глубокую нежность. Потому что он все еще ее любил, хотя и позволял себе, следуя потребностям своего мощного тела, некоторые «причуды». Ему так не хватало Адриенны, что он стал готовить возвращение во Францию без всяких для того поводов, и тут, самым чудесным образом, Август II поручил ему представлять его на бракосочетании Людовика XV и Марии Лещинской. И вот Мориц стал послом!

Он был так счастлив, что даже не заметил, что это был подарок с неприятным сюрпризом: будущая королева Франции приходилась дочерью Станиславу Лещинскому, ставшему королем Польши после того, как Сейм избавился от Августа И, хотя позднее Август все-таки изгнал его и восстановил себя на троне. Какая разница! Мориц рассчитывал на свое личное обаяние и надеялся, что княгиня не затаит злобу. А главное, он снова сможет увидеть Адриенну!

Едва приехав в Париж, он лишь на минуту забежал к себе, оставил там вещи, вскочил в седло и, не теряя времени на переодевание, бросился на улицу Марэ-Сен-Жермен, подгоняемый желанием обнять свою любимую, такую теплую, такую нежную, и наполниться ароматом свежей розы, который принадлежал одной только ей.

Погода в эти первые дни сентября была похожа на ноябрьскую. Шел сильный дождь, и хотя расстояние было небольшое, скачки хватило для того, чтобы покрыть всадника грязью с головы до ног... Прибыв во двор, он бросил поводья выбежавшему слуге, спрыгнул прямо в лужу и помчался к лестнице, привлекаемый звуками божественного голоса и сопровождавшего его клавесина. Его появление было похоже на торнадо: внезапно наступила тишина, и головы присутствующих повернулись в его сторону. А там было с десяток человек, и все сидели в креслах, слушая молодую женщину, певшую в сопровождении д'Аржанталя... А он, разочарованный и полный ярости, резко повернулся на каблуках, готовый бежать, но песня оборвалась, и ее заменил крик:

— Вы! Наконец-то!...

И Адриенна бросилась к нему, чтобы прижаться к нему в объятиях, не обращая внимания на гостей, не боясь запачкать свое платье цвета умирающей розы. Но гости были настоящими друзьями: увидев обнимающихся влюбленных, они один за другим на цыпочках удалились. Последним ушел Шарль д'Аржанталь. Он тихо закрыл крышку клавесина, а потом со вздохом и слезами на глазах покинул комнату, оставляя себе лишь хрупкую надежду, что продолжительное отсутствие — а оно длилось почти год! — вернет ему ту, кого он не переставал любить... В комнате, полной цветов, где горел первый огонь ранней осени, Адриенна и Мориц, казалось, не видели никого и ничего вокруг себя.

* * *

Две ночи и один день, тридцать шесть часов, ушло на доказательство их взаимной страсти, а потом Мориц помчался в Фонтенбло, где должна была состояться королевская свадьба, чтобы успеть занять место в череде послов. На своих губах, в глазах и в сердце он нес Адриенну, проклиная «рутину», что оторвала его от нее. Тем не менее он не мог не быть очарован великолепием королевского бракосочетания и той атмосферой счастья, в которой все происходило. Может быть, потому что это было своего рода сказкой о Золушке...

Инфанта, на которой должен был жениться молодой король, была отправлена в Мадрид из-за болезни ее жениха, которая даже дала повод опасаться за его жизнь. Герцогу Бурбонскому, назначенному регентом, а также первому министру кардиналу де Флёри [74] было ясно, что если Людовик XV не сможет произвести на свет потомство, то корона перейдет к герцогу Орлеанскому. Но принцесса не достигла даже половой зрелости. Таким образом, нужно было вернуть ее в семью (не слишком довольную этим, конечно же!) и как можно скорее заключить союз с женщиной, способной иметь детей.

Таковых обнаружилось восемьдесят две. После вторичного отбора их осталось пять, включая Елизавету, дочь Петра Великого, но она родилась от отца-пьяницы, почти варвара, считавшегося человеком крайне неуравновешенным. Будущий жених поставил вопрос ребром: он пожелал увидеть портреты претенденток, поскольку, несмотря на свои пятнадцать лет, у него был утонченный вкус, и ему не хотелось стать обладателем «кота в мешке». И вот среди них нашлась молодая девушка, привлекшая внимание Людовика до такой степени, что он поставил ее портрет в своей комнате. Это была Мария Лещинская.