Виталий – человек патологической точности – без трех секунд пять стоял в дверях, выжидательно наклонив голову. Взгляд его, без перевода, означал: «Старина, ты устала, сердишься, полдня пробездельничала, ожидая меня, а потому не права, хоть и молодец по жизни». Светочка за это время перебрала все мыслимые варианты развлечений и поощрений, но ничего не придумала. На удивление, всего после трех-четырех минут езды машина завернула в небольшой переулок перед парком. Вот тут-то все возраставшее Светочкино недоумение начало сменяться подозрением. В этом районе не было НИКАКИХ злачных мест, да и вообще жилья. Огромную площадь занимал какой-то медицинский институт. А сразу за ним, до Невы и дальше, плотно стояли бесконечные заводы и фабрики. Еще успела мелькнуть мысль, что Виталий решил по пути заскочить по каким-то своим делам, как машина остановилась и перед Светочкой открыли дверь.

Вот тут вдруг стало страшно. Даже коленки затряслись. Грязноватая дорожка вела мимо веселых желтеньких кленов к тому самому, странно-розового цвета зданию. Два года назад оно, правда, было почище. Светочка была здесь один раз, но потом постаралась навсегда вычеркнуть из памяти ТУ лестницу и тесный кабинет, в котором почему-то пахло не лекарствами, а лежалой бумагой.

…Виталия тогда привезли Женя и Бритый, оба еще новички, в телохранителях совсем недавно. Растерянные, испуганные, положили прямо на пол в холле, сами стоят, топчутся, не знают, что делать. Первая «Скорая», несмотря на сумасшедшие деньги, которые им совала Светочка, помочь отказалась. «Это вам спецбригаду надо вызывать, мы тут бессильны…» Да и понятно, молодые ребята, подрабатывают, чемоданы полупустые, даже камфоры, помнится, не оказалось. А где эта спецбригада? Как туда звонить? Не знают. А Виталий лежит, прислонившись к стене, – то ли дышит, то ли нет. Пульс вроде есть, а глаза закатились. Пять дней назад в костюме уходил – сейчас в рубашке чужой без пуговиц, майка под ней линялая, штаны не поймешь чьи, грязь с них кусками отваливается. И вонь. Невыносимая вонь. Чувства крутились, как в сумасшедшем калейдоскопе. После отчаяния поисков и ожидания – сразу бессильная радость, что живой. Потом – ужас, что вот-вот умрет прямо здесь, на полу. Ну а уж потом и омерзение, и стыд, и решимость, и снова отчаяние… Нельзя даже было сказать, что этот человек пьян – в холле расползалась пропитанная алкоголем медуза. На грязной разбитой руке сюрреалистической искоркой поблескивало золотое кольцо-печатка. Правильно, его только с пальцем можно снять, Виталий всегда этим гордился. Светочка стояла около бесполезного сейчас телефона: куда звонить? Друзья? Чьи? Где они? Вот тогда-то Женя и сказал: «У тебя газеты какие-нибудь есть?» Светочка тупо переспросила: «Газеты? При чем тут газеты?» – «Объявления надо искать – кто из запоя выводит». Господи, а время – два часа ночи, и в доме – ни одной печатной строчки по-русски. Бритый сбегал к водителю, помнится, сверток притащил – что-то просаленное завернуто в старую программу телевидения. Светочка прямо с жирного пятна номера и набирала. Первый не отвечал, по второму ехать отказались, третий сразу спросил: «Машина есть? Везите!» Вот тогда-то мы сюда и попали. Тот странный человек, который встретил их на улице и показывал, куда идти, зачем-то все пытался шутить. Хитро поглядел на Светочку, крякнул: «Вы бы хоть помыли его…» Она была готова тут же развернуться и уехать обратно, если бы так не боялась за Виталия. Однако в крошечной комнатке удивительно казенного вида, куда Виталия занесли и положили на кушетку, этот врач посерьезнел. «Вы, девушка, отправляйтесь домой. – Заметив ее протестующий жест, твердо добавил: – Ваши подвиги здесь уже не требуются. К тому же, насколько я понимаю, вы ему не родственница?» Светочка ехала домой, уже понимая, что Виталий в надежных руках, и одновременно испытывая такую ненависть ко всем этим УМНЫМ, КРАСИВЫМ и СИЛЬНЫМ, что даже заплакать не смогла…

О, да здесь все изменилось! Виталий, загадочно улыбаясь, обнял Светочку за плечи и подвел к аккуратной лестничке в торце здания. «Фуксия и Селедочка» – гласила яркая вывеска. Светочка не сдержала нервного смешка:

– Это что – детский сад?

Но уже разглядела разъяснение чуть пониже: «Оздоровительный центр». Ага, это, наверное, и есть те самые «кактусы и селедки», о которых пела Илона. Час от часу не легче. Мне вполне хватает бассейна и солярия. Не дай Бог еще к какому-нибудь шаману притащит.

– Да не бойся, старик, – Виталий покрепче прижал к себе, – ты так трясешься, будто я тебя к зубному веду.

Внутри было уютно и тихо. Ненавязчиво пахло какими-то цветами. При виде посетителей из-за стойки администратора, как черт из табакерки, выскочила пожилая сухонькая женщина:

– Добрый вечер, Виталий Николаевич.

И сразу же – из двери в конце коридора ТОТ САМЫЙ врач. У Светочки перехватило дыхание. Она не слышала, о чем весело переговариваются мужчины, уловила только имя: Игорь. Вспомнила, что так и не спросила его ТОГДА. Фу, наваждение! Чего ты так распсиховалась? А Виталий меж тем подталкивает, подпихивает ее к двери:

– Давай, Сиропчик, желаю успеха.

– Светлана, не волнуйтесь так.

– Я не волнуюсь.

– Вы меня вспомнили и вам неприятно?

– Нет… да…

– Но вы же видите, ничего страшного здесь нет. И вы пришли сюда не лечиться, а просто немного отдохнуть. Вам Виталий ничего не рассказывал?

– Нет. Он мне никогда ничего не рассказывает.

– Тяжело?

– Мне? То есть?

– Жить. Жить тяжело?

– Странные вы вопросы задаете. Тяжело сейчас пенсионерам, многодетным матерям, много кому, но не мне. У меня нет проблем.

– Если бы их не было, Виталий бы вас сюда не привел.

– Ему виднее.

– А вам?

– Я уже сказала: у меня нет проблем.

– Хорошо. Расслабьтесь. Помните, что я врач, мне можно говорить все, что тревожит, волнует…

– Слушайте, я совершенно не собиралась ни к какому врачу и не имею ни малейшего желания говорить с вами о том, что меня волнует. Меня НИЧЕГО не волнует! И вообще: я не понимаю, с какой стати меня сюда привезли? Мне обещали подарок, а не задушевную болтовню с посторонним человеком!

– Хорошо, хорошо, еще несколько минут, и вы свободны. Просто посидите молча, послушайте музыку. Я сейчас вернусь.

– Светлана, вы меня слышите?

– Прекрасно слышу.

– Голова не кружится?

– Нет.

– Расслабьтесь. Слышите музыку?

– Нет… то есть… да, кажется, слышу.

– Расслабьтесь. Вспомните что-нибудь приятное.

– Что значит – приятное?

– Да что угодно: хоть любимое пирожное.

– Я попробую…

– Расслабьтесь. Сейчас я начну считать. Когда я скажу «пять», вы уснете. Приготовились. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

– Доброе утро, мадемуазель. Ваша парковка номер DU-1518. Прошу вас.

Бесстрастный человек в униформе протягивал ей небольшую пластиковую карточку. Какое-то неуловимое выражение промелькнуло на его лице. Это могло быть что угодно: от дежурной благожелательной улыбки до откровенного восхищения ее внешностью и новым автомобилем. Строгую даму, сидевшую за рулем, это ничуть не тронуло. Вызывать интерес, зависть и восторг было почти ее профессией. Она аккуратно ехала по паркингу, сворачивая, следуя указателям, к номеру DU-1518. Автоматически женщина отметила про себя, что, хотя по пути ей не встретилось ни одной модели старше прошлого года, ее машина и здесь, безусловно, явление выдающееся. Это было единственной деталью (если можно назвать деталью двенадцатицилиндровое чудо стоимостью полтора миллиона долларов), которая что-то говорила об образе жизни человека, сидящего за рулем. Все остальное – начиная с выражения серых глаз и кончая носовым платком в сумочке – молчало и даже призывало к молчанию. Не одно поколение должно было пролить потоки слез и крови, научиться и разучиться смеяться и удивляться, чтобы поставить на вершине столь совершенное по стилю существо.