Шрифт:
— Мой Вождь, этот маленький воин носит на руке стреляющий молниями браслет, — негромко, но с железной непреклонностью в голосе сказал Санделло. — Никто не может доказать, что это не он ударил тебя.
— Никто не может доказать и обратного, — несколько ворчливо отозвался Олмер. — Погоди, Санделло, тут все не так просто. Я чувствую тут силу, к которой наш половинчик не имеет ни малейшего касательства… Я хотел вглядеться попристальней — и был наказан. Успокойтесь! У славного хоббита Фолко Брендибэка не было намерения причинить мне вред.
В этот миг Фолко постарался погасить в голове все мысли, он внутренне сжался, изо всех сил пытаясь не пустить внутрь незримый холодный взгляд чужих пристальных глаз, что вновь смотрели из глазниц Олмера.
«Только бы не почуял!.. А может, он уже все разнюхал?! Разнюхал и теперь играет, как сытый кот с мышью?..»
Ответов на эти вопросы у хоббита все равно не было, и оставалось только одно — продолжать прикидываться.
Постепенно все успокоились. Малыш и Торин, плечо к плечу, стояли на середине шатра; между ними и хоббитом замер с кинжалом наголо Санделло; остальные приближенные Олмера разошлись по своим местам, но дотоле спрятанные мечи теперь открыто лежали на коленях, обнаженные и готовые к делу.
— Если бы те, кто надел на руки гномам и половинчику эти браслеты, действительно хотели погубить меня, не волнуйся, они нашли бы нечто посильнее этого, — продолжал Вождь, обращаясь к Санделло. — Тогда здесь бы ничего не осталось — пол-лагеря, думаю, спалило бы. Не-ет, — он усмехнулся. — Просто браслет «ссамовольничал». Но интересно, интересно…
«Да он же доволен!» — в смятении подумал Фолко.
— Итак, я услышал вашу повесть, — как бы подводя итоги, прихлопнул ладонями по подлокотникам Олмер. — Теперь о главном. Чего вы хотите?
— Мы хотим, — тщательно подбирая слова, ответил хоббит, быстро переглянувшись с гномами, — вступить в твое войско, мой Вождь.
— А вы знаете, за что и против чего мы выступаем?
— Знаем, мы говорили с Берелем. Он хоть и посадил нас сперва за решетку, но потом во всем разобрался.
— И они блеснули на празднике рода Харуз, отчего их и взяли в Отряд, — заметил из своего угла Отон.
— А что заставило вас троих бросить дом, тихую и устроенную жизнь?
Друзья снова переглянулись. Дурные предчувствия мало-помалу овладевали хоббитом, его тревога стала передаваться гномам.
— Мы, хоббиты, народ, конечно, мирный, — начал Фолко. — Но мне этот мир изрядно опротивел. Не забывай, мой Вождь, я из рода Брендибэков, а они все имеют собственную голову на плечах. Мои соплеменники довольствуются малым — а я вот нет! Я предвижу — ты создаешь великую империю, невиданную в Средиземье, перед которой померкнет слава и память самого Гондора — да что там Гондора! И Нуменора! И, не скрою, я хочу быть с теми, кто создает эту империю. Я вижу бескрайние земли, покорные единой державной воле, вижу ожидающие приказа неисчислимые флоты и армии — и я хочу быть среди тех, кто будет отдавать приказы. Довольно я гнул шею! А что до моего роста — то мне уже приходилось слыхать слова, что мой рост не соответствует моей доблести. Это сказал почтенный Берель в день праздника рода Харуз, когда я получил два высших приза сразу!
— Недурно сказано! — одобрительно кивнул головой Олмер. — А что скажете вы? — повернулся он к гномам.
— Что до меня, мой Вождь, у меня никогда не было ее — тихой и устроенной жизни, — махнул рукой Торин. — Мой Вождь, ты помнишь, мы встречались давным-давно, в Арноре, и ты помнишь, чем закончилась моя дерзкая затея — когда я осмелился укоротить священную бороду Дьюрина на целую ладонь! И никогда после я уже не мог сидеть на месте, и мне не было жизни в Халдор-Кайсе. Старейшины лишили меня той, с кем я хотел связать судьбу, — а мы, гномы, делаем в своей жизни только один выбор. Они лишили меня счастья иметь детей, учеников и наследников — они сделали меня изгоем. Я никогда не подчинялся их приказам! В твоем войске — единственном в Средиземье! — бойцов ценят лишь за их доблесть, и никто не смотрит на то, откуда они и что было в их прошлом. И я сегодня согласен с моим братом хоббитом: мы стоим у колыбели великого государства, и не принять участие в возведении столь грандиозной постройки для меня, гнома, просто немыслимо. И кроме того — это общее у меня и Малыша: мы не забыли и не простили эльфам похищение у наших предков дивного Наугламира, сказочного Ожерелья Гномов, прекраснейшего из всех творений, когда-либо выходивших из рук мастеров нашего народа. Об этом горестном для нас событии Предначальной Эпохи повествует немало песен.
— Наугламир? — заинтересовался Олмер. — Расскажи подробнее!
— А хотите, спою, — вдруг предложил Торин.
— Ну что ж, давай, а мы послушаем. Такого у нас еще не бывало!
«Он же выспрашивал у Теофраста! Берель упоминал Наугламир, когда говорил с нами! Зачем эта комедия?» — Кровь часто и горячо ударяла в виски хоббиту.
А Торин, нимало не смущаясь, почтительно поклонился Вождю, потом его сподвижникам, заложил руки за спину и начал плавную, напевную балладу.
Вот как запомнил ее хоббит:
Листья, падая, мне пели Про неведомые дали, Птицы, в клин сбиваясь черный, Горы мне напоминали. Но Наугламир я вспомнил — Гномов дивное творенье, — И тоска мне сжала сердце: Где ты, чудо-ожерелье? Где? Сработанное дивно В незапамятные дали, Как залог любви и дружбы, Тебя гномы отковали. Из чистейших самородков, В голубых горах добытых, Выковали двух драконов, Меж собою в обруч свитых. Ярких самоцветов блики, Привезенных с гор Пелори, Золотой усыпав обруч, Резали глаза до боли; Но не золото, не камни Ценны были в Наугламире, Часть своей начальной силы Гномы в ожерельи скрыли. Кто носил его, тот вскоре Забывал гнев и усталость, Становился смел и молод И к врагам не ведал жалость. Гномы Наугламир в подарок Поднесли царю Финроду, Эльфов славному владыке, Властелину Нарготронда. Как стрела, летели годы, Пели звонкой тетивою, В залах Толин-Гаурота Пал Финрод, истекши кровью. Берену спеша на помощь, Наугламир не взял с собою, И темницы Саурона Упокоили героя. И под стены Нарготронда Лучшего послав дракона, Огненного Глаурунга, Город Враг сровнял с землею. Но убил дракона Хьюрин На развалинах горящих И, среди руин блуждая, Обруч увидал блестящий. Много дней шел Хьюрин молча И, достигнув Менегрота, Бросил он в лицо Тинголу Гномов славную работу: «Получи это как плату, Что жене моей и детям Дал приют ты, спас из плена — Нет уж их теперь на свете. Людям выступив на помощь, Нарготронд покинув скоро, Эту вещь Финрод оставил, Им был отдан долг Тингола». И, не слыша возражений, Он, сдержать не в силах горе, Выбежал из залов Эльфов, Бросился с утеса в море. А Тингол, узнав об этом, Его смертью не был тронут И Наугламир носил он В волосах, словно корону. Сильмарил решил он вделать В обруч золотой Финрода, Лучшим мастерам из гномов Поручив эту работу. И умножилась стократно Красота Наугламира, Ведь в камнях его зажегся Свет чудесный Сильмарила. Но отдать Тинголу обруч Гномы вовсе не желали. «Кто ты, чтобы обладать им? — Они гневно вопрошали. — Этот обруч наши деды Выковали в тьме Нарога Для Финрода Фелагунда В дни постройки Нарготронда. Эльфу или человеку Он принадлежать не может. Это вещь народа гномов! Ты отдать ее нам должен!» Но, от ярости дрожащий, Побледневший вмиг от гнева, Крикнул он: «Да как посмели Говорить такое мне вы! Мне, Элутинголу-Эльфу, Королю Белерианда, Наблюдавшему, как гномы Рождены были из камня! Кто вы? Низменная раса! Я же — Эльф Перворожденный!» Но на плиты пола гномьим Топором пал рассеченный. И ушли обратно гномы, Взяв с собою ожерелье, Дориат спеша покинуть, Им нанесший оскорбленье. Шли они без остановки День и ночь в родные горы, Но в дороге их настигла Месть за короля Тингола. И в густой траве остались, Эльфов стрелами пробиты, Трупы гномов; был лишь только Наугламир взят у убитых. Светлой эльфов королеве — Мелиан, вдове Тингола — В знак своей великой скорби Наугламир был отдан скоро. Но она, стремясь в Заморье, Этот мир спеша оставить, Отдала его Маблунгу, Берену прося доставить. И никто о том не ведал, Что из гномов перебитых — Тех, Тингола зарубивших, — Двое не были убиты. Как до гор они добрались? Ранены, пути не зная… Но о всем, что было, гномам Рассказали, умирая. И в тоске и горе черном Собирая ополченье, Наугримы из Ногрода Подготавливали мщенье. Гелион глубокой ночью Перешли секретным бродом И, разбив отряды эльфов, Взяли залы Менегрота. Пал Маблунг Тяжелорукий, Не отдав Наугламира; Но в тяжелой битве гномы Ожерелье взяли силой. И ушли из Дориата По дороге Даерона, Но ждала засада гномов Там, где воды Гелиона. Хоть напали и внезапно Эльфы на отряд в ущелье, Улыбалась им победа Только в первое мгновенье, Щит к щиту составив, гномы Хирда поступью тяжелой Эльфов цепь прорвали скоро И ушли в родные горы. Но по Берена приказу Онодримы их нагнали, И стальные руки Энтов Стену хирда разметали. Против них бессильны были Гномьи топоры и копья. И король Тумунзахара Наугламир пред смертью проклял. Берен на земле лежащим Кровью увидал залитый Сильмарил, в далеком прошлом У Моргота им отбитый. И, домой вернувшись вскоре, Обруч подарил Диору. Но Диор убит был в ссоре С сыновьями Феанора. Эльвинг Ожерелье Гномов Поднесла Эарендилу, Чтобы он зажег над миром Свет чудесный Сильмарила. И теперь глубокой ночью, Вечером и утром ранним Затмевает красотою Звездный свет его сиянье… [2]2
Реконструкция, перевод, ритмизация И. Вдовенко.