За исключением Стаса, охраняющего спящую Джину, душа которой путешествовала неизвестно по каким мирам, все остальные активные участники событий собрались наконец неподалеку от белой юрты и сразу же потребовали от Ивана объяснений. Тот рассказал, как по просьбе Джины они вошли в сон Гомбо, о гибели Сибирского Тигра, о заарине в образе красивой девушки со смертоносным хлыстом, а главное, о том, как уже после его насильственного пробуждения во дворе дома учителя они увидели над телом Джины тень гигантской птицы с распростертыми крыльями.

Шаман попросил подробностей видения, но оказалось, что парни никаких подробностей не приметили, просто огромная тень величиной с трехэтажный дом, символизирующая, по мнению Ивана, буддийское божество Птицу Гаруду или, в шамано-сибирском варианте, Мать Хищную Птицу. Тут же ученик шамана напомнил остальным о странном Птенце, духе-помощнике Джины, обретенном накануне.

— То есть, — резюмировал Шарменев, — ты считаешь, что моя племянница заручилась поддержкой могучего мистического существа и теперь вне опасности?

— Более того, — ответил Иван, — все, что нам остается, это ждать знака от нее.

— Какого конкретно знака? — поинтересовался следователь.

— Не знаю, — ответил юноша, — но знак будет точно, и достаточно внятный, чтобы мы, простые смертные, восприняли его однозначно.

Сознание Девушки-Птицы раздвоилось. Оставаясь человеком, она была еще и мифическим существом, Матерью-Хищной Птицей — или Дочерью, какая разница? И в стальном клюве ее, она не забывала об этом ни на мгновение, покорно висел Тот, кто восстал и кто сделался сейчас угрозой для Срединного мира, а значит, и для всего в целом тонко взаимодействующего и сбалансированного Мироздания. Выведенное из равновесия, оно развалится, как карточный домик, и тогда последствия непредсказуемы, а как раз этого допустить было никак нельзя.

Птица давно поднялась выше освоенных дальней авиацией высот, выше облаков, которые теперь проплывали под ее крылами, подобные причудливым белоснежным горам и долинам.

Человеческая часть сознания не переставала удивляться и восторгаться открывшейся панорамой, мистическая лишь беззлобно посмеивалась. Для нее чудес в мире не существовало, впрочем, в людском понимании она и сама была чудом.

Наконец на горизонте прямо по курсу Джина увидела верхушку Мировой Ели, словно вырастающую из облачной тверди. Некоторое время спустя Птица плавно опустилась в гнездо, расположенное на самой ее вершине.

Гнездо было свито из цельных осиновых стволов толщиной в телеграфный столб, с высотой стен в два человеческих роста и общей площадью, может быть, чуть уступающей корту для игры в большой теннис! Ровное дно его устилал слой мелких веток и пахучего сена, поверх подстилки там и сям валялись блестящие, явно металлические осколки яичной скорлупы в палец толщиной.

Птица аккуратно поставила принесенную в клюве амазонку посередине гнезда и вдруг перестала выглядеть как Птица, впрочем продолжая ею оставаться. Теперь по щиколотку в сене друг против друга стояли азиатская девушка-подросток почти мальчишеского телосложения и красивая девица с почти идеальными чертами лица, одетая в майку и вытертые джинсы, босая. Им обеим было понятно, что маскарад закончен.

— Ты дома, Баташулуун Шагланов, — поведя рукой, сказала неожиданно для себя самой азиатка. Впрочем, говорила ее устами мистическая, «птичья» половина их общего сознания.

— Да, я дома, — согласилась та, что выглядела как Марина Младич в садово-дачном варианте, и добавила, подняв с подстилки блестящий металлический осколок: — Свежая скорлупа… Откуда?

— Всего несколько лет назад родился Великий шаман, — пояснила Джина-Птица.

— Где же он? Я не чувствую его присутствия в Срединном мире!

— Его зовут Андрей Татаринов, ассистент, он… — Птица оборвала сама себя, — впрочем, не важно, что с ним сталось… А с твоего рождения, Баташулуун, прошла уже тысяча лет.

— Девятьсот девяносто девять, если быть точным, — поправил тот, кто выглядел как европейская красавица. — Но для тебя, бессмертной, год или даже век туда-сюда не имеют особого значения.

— Для меня все имеет значение, — возразила та, что наполовину была Джиной Луневой, — каждое мгновение, каждая искорка жизни. Ты нарушил собственный закон, заарин-боо, который выработал для себя после твоей неосмотрительной помощи Великому Завоевателю: НЕ УБИЙ! Любая жизнь священна, даже жизнь букашки или таракана, и никто не вправе отнимать ее!

— Я был ослеплен жаждой мести. — Девушка склонила голову. — Прости, Мать-Птица, мне нет оправдания, я виновен и заслужил повторную казнь, самую позорную и мучительную из всех вообразимых.

— Да, твое послесмертие в Срединном мире ужасающе, но твоя долгая праведная жизнь заслуживает награды, которой ты сам себя едва не лишил. Как никто, ты был близок к просветлению и освобождению из порочного круга и достиг бы их в ослепительное и счастливое мгновение смерти.

— Я безропотно приму любое наказание, — становясь на колени и сложив на груди руки, сказал заарин-боо, — и смиренно — любую награду. Делай, что должно, повелительница, Мать Хищная Птица, но, последнее… боохолдои… я их сдерживал, но в мое отсутствие они с цепи сорвутся…