День подходил к завершению, и люди лениво брели по улице, словно чувствуя сильнейшее облегчение, что не сидят в душных комнатах, а поэтому не видя смысла в определенной цели прогулки. Диана пробиралась сквозь толпу, радуясь, что идёт по улицам родного города одна, и ей всё равно, кто увидит столь неподобающее поведение.

Хлопчатобумажное платье было не новым — оно висело в шкафу Дианы в доме номер семнадцать с ранней осени 1899 года, но теперь она носила его по-другому. Синий оттенок, как у рабочей блузы, выгодно оттенял загорелую кожу, а свободный покрой раболепно льстил изгибам тела. В эти минуты Диане всё казалось знакомым, но одновременно она будто взглянула на город свежим взглядом.

«Я — любовница женатого человека», — думала она, шагая по Бродвею. При этой мысли внутри всколыхнулось приятное ощущение бесконечного счастья. Если бы проходящий мимо незнакомец спросил, кто она такая, она, наверное, не смогла бы удержаться, чтобы эти слова не сорвались с губ. «Я — любовница женатого человека», — снова подумала Диана, и её щечки дрогнули от этого тайного удовольствия. Она открыла стеклянную дверь цветочной лавки «Ландриз». Внутри помещение было отделано белой шестиугольной плиткой и зеркалами в золотых рамах. Диана вдохнула аромат лепестков и пыльцы и окинула зал взглядом в поисках так любимых Элизабет лилий.

Вместо этого её внимание привлёк красовавшийся на медном столике огромный букет ярко-розовых пионов, собранных в изысканную композицию. Диана никогда прежде не видела пионов такого оттенка.

— Что это? — спросила она у девушки за серой мраморной стойкой.

— Это?

Девушка была примерно одного возраста с Дианой. Она посмотрела на яркий букет. Затем выражение её лица претерпело некоторые изменения, столь знакомые Диане по прежней работе обозревателя светских новостей: сначала глаза округлились от воспоминания о тайне, затем брови сошлись на переносице, словно цветочница намеревалась сохранить секрет, а потом лицо расслабилось, потому что девушка приняла счастливое порывистое решение поделиться интересной сплетней. Она оперлась локтями на стойку и наклонилась вперед:

— Это для младшей миссис Шунмейкер, чей муж только что вернулся с войны… Но можете ли вы себе представить, от кого они?

Это имя вызвало в сердце Дианы гнев и боль, но одновременно её снедало любопытство.

— Нет. И от кого же?

— Вовсе не от её мужа, а от принца Баварии, который гостит в отеле «Новая Голландия»! И это уже не в первый раз. Он заплатил огромную сумму, чтобы такие букеты отсылали ей каждый день!

— Нет! — Диана притворилась потрясенной. — Неужели миссис Шунмейкер так близко дружит с принцем?

Девушка широко открыла рот, приподняла брови и развела руками, будто желая сказать: «Кто знает?», а затем добавила, словно это всё объясняло:

— Говорят, они вместе танцевали на новоселье у Каролины Брод.

Обсудив скандальную историю, девушки обменялись довольными улыбками, и Диана заказала две дюжины ярко-желтых лилий. Вернувшись на улицу с завернутым в коричневую бумагу букетом в руках, Диана отчетливо чувствовала, что с небес за нею кто-то присматривает. Потому что она оказалась юной леди, в руках которой одновременно очутились возможность опубликовать сплетню и сомнительная тайна её несравненно одиозной соперницы.

Над украшенной позолотой бальной залой «Уолдорф-Астории» витали клубы сигарного дыма. Мужчины в смокингах и дамы в ярких нарядах толпились у длинных банкетных столов или танцевали при свете свечей. Здесь было вдоволь красавиц и выпивки, что прежде потешило бы Генри, но сейчас он вернулся из долгой поездки, окончательно изменившей его жизнь.

Его не радовало то, что он сидит на возвышении в дальнем конце комнаты и по настоянию отца продолжает носить форму, хотя сам не уверен, остается ли формально солдатом. Отец продолжал звать его героем войны, а Генри от этого чувствовал себя клоуном.

Жирные объедки и хлебные крошки усеивали атласное знамя Партии развития семьи, устилавшее стол Шунмейкеров и ниспадавшее с него, чтобы напомнить всем в зале, за кого следует голосовать на выборах. Семей, которым предполагалось оказывать партийную поддержку, на этом вечере видно не было — даже специально приглашенный в качестве символа партии житель многоквартирного дома куда-то подевался. Единственный раз за весь вечер Генри улыбнулся, с мрачным юмором подметив, насколько же ироничным и язвительным был политический расчет, поставивший именно Уильяма Шунмейкера на место лидера именно этой партии. Солидный и велеречивый кандидат в мэры сидел справа от Генри, а место слева занимала разодетая Пенелопа с выражением смертельной скуки на лице.

Низкое квадратное декольте её синего платья было обшито золотой тесьмой, а губы накрашены кроваво-красной помадой. Острые бледные локотки Пенелопы упирались в скатерть, а на мужа она предпочитала не смотреть. Или он не желал смотреть на неё. Генри больше не понимал. Он чувствовал, что поступил с Пенелопой несправедливо: она так горда, а текущее положение, должно быть, уязвляло её. Но затем вспомнил, как жестоко она очерняла репутацию единственной в его жизни чистой и милой девушки, и ему стало невыносимо даже думать о том, чтобы вслух назвать жену по имени. Генри немного завидовал Диане: им обоим было нелегко находиться порознь, но ей хотя бы не приходилось появляться на людях в обществе своей мучительницы.