Шла телеграмма долго — почти пять дней. Ведь отправлена была в Оренбург, а лейтенант Москаленко в это время тренировался на секретном полигоне «Нитка», что в Крыму. Хоронить отца пришлось старшему брату Сергею...

Юра был уверен, что проверок, которые он уже преодолел, будет достаточно для того, чтобы его допустили к вступительным экзаменам в училище. Но это оказалось ошибочным представлением.

По приезду в Оренбург он попал не в светлые аудитории с высокими потолками и не на аэродром, а в так называемый «войсковой приемник», который представлял собой обнесенный забором военный лагерь. Все прибывающие кандидаты тут же разделялись на взводы и роты и начинали жить по Уставу внутренней службы. К взводам прикреплялись командиры из числа опытных солдат и сержантов, которые учили вчерашних школьников азам воинской службы. Форма и погоны пока не выдавались, и кандидаты ходили в том, в чем приехали из дома. Однако ритм их жизни значительно изменился — теперь они должны были просыпаться по команде, по команде строиться и по команде же шествовать колонной в столовую. Кормили кандидатов средне: кашей, салом, квашеной капустой. У Юры поначалу от такой еды разболелся живот, а проклятое сало (оно совсем не походило на то, которое присылали украинские родственники дяди Жени!) вставало комом в горле. Но со временем Москаленко-младший привык и к этой еде — мечта о небе и самолетах позволила перебороть протесты желудка.

А вот кое-кто из кандидатов приспособиться к новым для себя условиям не сумел. Скверная еда, жизнь по распорядку под контролем грубоватых солдат срочной службы, муштра на плацу, духота и кислая атмосфера дощатых бараков, которые заменяли в лагере казарму, — оказались непреодолимым испытанием для тех, кто привык к домашнему комфорту. Кто-то из них уехал на второй день, кто-то — позже. Провожали сломившихся без злорадства и без подначек — уезжают и уезжают, их проблемы, чем меньше народа, тем больше кислорода. Но тех, кто остался, ждали новые испытания.

Для начала пришлось пройти новую медкомиссию. Авиационные врачи обращались с кандидатами куда более сурово, чем военкоматовские. Не только пересчитывали зубы и заглядывали в зрачки, но и прогоняли через систему тестов на специальных турниках. На этом этапе часть кандидатов отсеялась и покинула «приемник». Однако конкурс всё равно был велик — восемь человек на место, что чрезвычайно удивило и расстроило Юру, который не считал свое образование чем-то выдающимся, а потому опасался вылететь на первом же экзамене. Убивало еще и то, что большинство кандидатов давно перевалили через двадцатилетний возраст, отслужили в армии, а некоторые приехали поступать во второй-третий раз и знали все «подводные камни» — соперничать с этими «старожилами» казалось безнадежной затеей.

Однако, пожив некоторое время в казарме, Юра понял, что у него есть кое-какие шансы. Те, кто уже служил в армии, считали себя взрослыми парнями, которым доступны всякие удовольствия взрослых парней — выпивка, сигареты и даже «план» (это слово в его особом значении Москаленко-младший впервые услышал как раз в «приемнике»). Потребление алкоголя и «плана» было строжайшим образом запрещено, а на никотин командование, казалось, смотрит сквозь пальцы — многие старшие офицеры курили и кандидатам дорогу к «курилке» не закрывали, — но Юра очень быстро заметил, что отношение к заядлым курильщикам несколько другое, чем к остальным, — на медкомиссии их осматривали с особой придирчивостью, а на экзаменах прямо-таки «валили». Хорошо, что Юра не успел обрести вредных привычек и не стремился выглядеть взрослее, чем он есть, — это, как оказалось, имело значение при том огромном конкурсе.

И всё же он очень остро ощущал свою неполноценность — ведь в «приемнике» хватало ребят без вредных привычек, но с гораздо большим жизненным опытом, чем Москаленко-младший. Среди кандидатов были, например, парни, отслужившие в наземном обеспечении ВВС. Были настоящие летчики, освоившие две-три машины в аэроклубе. Были спортсмены, увешанные значками, как елка игрушками. Были прожженные эрудиты, которые, казалось, знают об авиации всё и даже больше. И все они хотели летать — чаще, быстрее, выше и дальше.

Из-за специфики заведения и огромного конкурса вступительные экзамены сдавали по полной, а не по сокращенной программе, как в обычных вузах. Юра предполагал, что если его не завалят на медкомиссии, то главной проблемой будет физика — он знал ее хорошо, намного лучше, чем бывшие одноклассники, тут группа начальной летной подготовки помогла, но именно потому, что Москаленко-младший изучал физику более широко, он понимал, что знает пока очень мало. И опасался, что завалится на каком-нибудь глупом вопросе. Например, на электромагнетизме. Или на ядерном распаде. Мало ли вопросов может придумать хитроумный преподаватель?

Тем не менее экзамены Юра сдал без труда, но чуть не завалился на собеседовании.

Об этом мероприятии кандидата никто не предупредил. Намотавшись за день, Юра решил отдохнуть в казарме, поваляться на койке, но тут его окликнул дневальный и велел идти в штаб. В высокой штабной палатке Москаленко-младшего дожидалась целая комиссия: один врач, три пожилых офицера, замком «приемника» и какой-то хмырь в штатском, с некрасивым, словно бы помятым, лицом. Этот последний Юре сразу не понравился — когда хмырь смотрел на кандидата своими чуть навыкате глазами, то возникало ощущение, будто он смотрит не на человека, а куда-то мимо, за него. Очень неприятный тип! Позднее Юра узнал, что хмырем этим был майор Скворцов из Пятого управления КГБ, расформированного осенью 86-го по решению Политбюро. Офицеров «пятерки» не стали увольнять из органов, а разбросали по воинским частям в помощь замполитам. Кто-то из них нашел себе в этом службу по душе; кто-то, оскорбившись, уволился сам и ушел искать счастья в личной жизни; кто-то озлобился на весь мир, начал выпивать и мучить других людей. Так вот, майор Скворцов принадлежал к этой, к самой распоследней, категории бывших сотрудников Пятого управления. Особенное удовольствие он получал от измывательств над кандидатами, отлично понимая, что в период поступления в училище те не могут «качать права», требуя к себе какого-то особого уважения или внимания.