И это тоже документ эпохи, далеко не единственный в переписке тех лет. Наркомы-министры воспринимали лагеря как элемент экономической структуры, гарантированный резерв рабочей силы. Иногда писалось короче и выразительнее: рабсилы. Судя по запискам Косыгина, по крайней мере в те годы так же считал и он. Главное — пустить в срок 2-й агрегат Нижне-Свирской ГЭС, Каховскую и Куйбышевскую гидростанции, Волго-Донской канал, «Азовсталь»… Конечно, он понимал, какой ценой достаются народу «великие стройки коммунизма», но кому об этом скажешь?!

Перечитывая выступление Косыгина на сессии Верховного Совета СССР в марте сорок шестого года, обратил внимание вот на какую деталь. Алексей Николаевич говорит о выпуске промышленных товаров, но не в республике, а в стране. Надо выпускать столько товаров, «чтобы можно было перейти от снабжения населения по карточкам к развернутой торговле». Он подробно анализирует состояние дел в текстильной, легкой, лесной промышленности, предлагает инженерныерешения, которые значительно повысят производительность труда на текстильных фабриках, облегчат труд на лесозаготовках — этой отрасли предстоит осваивать новые лесные массивы на Севере, в районах Сибири и Дальнего Востока, но пока она «не удовлетворяет потребностей народного хозяйства».

В первые послевоенные годы Косыгин, что ни год, получал новые назначения. Председатель Бюро по торговле и легкой промышленности при Совете Министров СССР (февраль 1947 г. — июль 1948 г.); министр финансов СССР (февраль — декабрь 1948 г.); министр легкой и пищевой промышленности СССР (декабрь 1948 г. — март 1953 г.); Председатель Бюро по торговле при Совете Министров СССР (февраль 1949 г. — март 1953 г.). Похоже, что Сталин, приглядываясь к Алексею Николаевичу как одному из возможных кандидатов в премьеры, обкатывал его в разных должностях, испытывал в сложнейших операциях. Одной из них была денежная реформа 1947 года, задуманная еще в сорок третьем, которую по личному поручению Сталина готовили Алексей Николаевич Косыгин и Арсений Григорьевич Зверев, нарком, а затем министр финансов СССР.

Решение «Об отмене карточной системы и денежной реформе» Политбюро ЦК ВКП(б) приняло 13 декабря 1947 года, в субботу. На следующий день, в воскресенье, в шесть часов вечера предписывалось передать по радио, а 15-го опубликовать в «Правде» и «Известиях» (по особому распоряжению они выходили на шести полосах вместо обычных четырех) постановление Совета Министров и ЦК ВКП(б) «О проведении денежной реформы и отмене карточек на продовольственные и прочие товары»; приказ министра торговли СССР «О новых единых государственных розничных ценах на продовольственные и промышленные товары»; инструкцию министра финансов СССР «О порядке проведения денежной реформы»…

Пятнадцатого декабря, в понедельник сберкассы начали обмен старых денег на новые в пропорции десять к одному. Вклады в сберкассах переоценивались в зависимости от сумм: до 3000 рублей — один к одному, от 3000 до 10 000 — три старых рубля на два новых, свыше 10 000 — два к одному.

Хотя операция готовилась в строжайшей тайне, слухи о ней пошли по Москве еще с конца ноября того же 1947 года; в магазинах сметалось все подряд. Первого декабря Косыгин докладывал Сталину (копия Вознесенскому, Берия, Микояну, Маленкову) «о торговле промышленными товарами за 26, 27, 28 и 29 ноября 1947 г.». Двадцать шестого коммерческие промтоварные магазины Москвы наторговали на 7 836 тысяч рублей, двадцать седьмого — больше девяти миллионов, двадцать восьмого — десять с лишним, двадцать девятого — 25 900 тысяч рублей. В ЦУМе обычно продавали один патефон (1500 р.) в день. 29-го граждане унесли сразу 150. В Ленинском универмаге за последний год не продали ни одного пианино (12 000 р.), в тот же день, 29 ноября, купили 11 пианино, десять мотоциклов, а раньше — один в неделю. Косыгин писал, какие меры принимаются, чтобы сбить ажиотаж. В частности, магазины закрывались на переучет, начинали ремонт — «с тем, чтобы подготовить их к открытию одновременно с отменой карточной торговли». Уже тридцатого гонку за товарами удалось сбить. В этот день коммерческие промтоварные магазины Москвы вернулись к обычной норме продаж — немногим более трех миллионов рублей (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 59. Д. 40. Л. 86–87).

Семья Косыгина узнала о реформе по радио, а наутро прочитала в «Правде». Позже, как пишет в своих воспоминаниях его дочь, «Алексей Николаевич рассказывал, что при обмене денег милиция находила целые мешки, битком набитые купюрами, на задворках домов, в глухих переулках Москвы. Их бросали, чтобы избежать ответственности за нечестно нажитое. Трудовые сбережения рабочих, служащих, интеллигенции, — добавляет уже от себя Людмила Алексеевна, — сохранились и даже поднялись в стоимости». С этим утверждением, наверное, можно поспорить.

Годом раньше власть провела «добровольную» подписку на очередной займ, а облигации теперь обменивались в соотношении пять к одному. В результате этой красивой операции внутренний государственный долг уменьшился втрое — со 158,8 миллиарда рублей до 58,8 миллиарда.

…В июне 1949 года, когда Косыгин уже сдал дела в Минфине и приступил к работе в Министерстве легкой промышленности, по нему выстрелила анонимка. В записке, адресованной Сталину, утверждалось, будто в 1948 году, когда Косыгин был министром финансов, в Гохране происходили крупные хищения золота и драгоценных камней.

«Сталин поручил Л. 3. Мехлису, министру Госконтроля СССР, — вспоминает А. С. Болдырев, — организовать проверку деятельности Гохрана. К ней были привлечены сотрудники МВД, Минфина, Института цветных металлов и золота, ученые, специалисты пробирных инспекций и большая группа работников Госконтроля.

В ходе проверки были перевешены и сличены по журнальным записям и приходным ордерам все слитки золота и драгоценных металлов, все драгоценные камни и ювелирные изделия. Чтобы исключить всякие подозрения в подмене, эксперты проверили и оформили актами подлинность всех драгоценностей.