Позвонил Шувалов:

– Гвардейцы-сибиряки получили приглашение поступить в немецкие военные школы. Как ты думаешь, полковник, не плохо ли у них дело, раз они вербуют себе офицеров с Волги?

Мы хоронили убитых в мертвых пространствах наших высот.

Мы хоронили их в курсантских шинелях, сшитых в талию, с высоким фасонным разрезом, с пилотками на груди, так, чтобы они могли прижать последний раз своими руками красные звезды. Мы не плакали над могилами убитых. Нам нельзя было плакать. Мы не давали салютов, чтобы не спугнуть тишину. Так мы хоронили своих друзей, погибших у щита Сталинграда.

А враг уходил. Коловорот крутился вдоль берега своими стальными ребрами. Немцы старались провертеть в нашей обороне дыру. Сибиряки их не пустили. Не пустили их и курсанты Грозненского и Краснодарского училищ, не пустили курсанты города Орджоникидзе! Но немцы стремились к своей цели, где-то прорвали стыки и начали обтекать нашу оборону.

Ночью мы покидали высоты и походным, форсированным маршем, рассчитанным на встречный бой, уходили ближе к Волге, чтобы включиться в сталинградский оборонительный пояс внешнего обвода.

Если кому-нибудь угодно будет искать высоту 142.2 по военно-топографической карте, определяйтесь левее Песчанки, что близ Сталинграда.

Здесь дрались наши дивизии. Здесь немало погибло советских людей.

Бои у Песчанки отсасывали силы врага от Сталинграда. Этот подвиг совершался во имя родины, во имя боевого товарищества, по продуманному в мельчайших деталях сталинскому стратегическому плану. Мы честно выполнили там свой воинский долг и не нарушили присяги.

Я расскажу теперь обо всем по порядку.

Из сводок Информационного бюро мы знали, что противнику удалось форсировать Дон и выйти в пределы Краснодарского края.

Виктор сообщил мне, что наша станица упомянута в сводке. Противник, занявший Краснодар, перешел Кубань и подошел к восточным отрогам той части Кавказского хребта, которая тянулась в пределах Кубани. Мы были отрезаны от своих семей линией фронта. Немцы шли к Моздоку – Грозному – Орджоникидзе. Это был путь на Баку и Тбилиси.

Мы с Виктором ничего не знали о судьбе родных и серьезно тревожились. О чем бы мы ни говорили с Виктором, дело заканчивалось предположениями: что там?

Наша дружба еще больше окрепла от общего горя. Не проходило дня, чтобы мы не встречались. Если же мы не могли увидеться, тянуло к телефону – услышать голос друга.

Бахтиаров и Гуменко тоже потеряли связь с семьями. Загоруйко получил письмо от своего дальнего родственника, воевавшего у Моздока. Он сообщал, что семья Загоруйко не успела уйти. Шаланды с эвакуированным гражданским населением были перехвачены где-то у Приморско-Ахтарской. Загоруйко написал в Бузулук, в правительственную комиссию по розыску, но там ничего не знали.

Я не мог найти места от горя. А тут еще военно-пехотные училища перевели в резерв фронта. Из оставшихся курсантов сформировали сводный полк. В бой пока нас не вводили. Из курсантского полка, как из резервуара, генерал Шувалов черпал офицерский состав. Мы ждали и томились.

В то время как другие дрались на фронте, мы занимались строевой, тактической и политической учебой.

Решение уйти на передовую созрело не только у меня. Над этим задумывались и Бахтиаров, и Загоруйко, и братья Гуменко, и Виктор. Конечно, нас в конце концов двинули бы в бой, пришло бы свое время. А когда оно настанет?

Я был уполномочен для переговоров с полковником. Градов принял меня в глинобитной кибитке. Как и всегда, на столе стояли телефоны. На патронных ящиках, сложенных в углу, лежал кожаный несессер, полотенце в сумочке и стояла бутылка узбекского красного вина.

Полковник держал в руках книгу. Жестом пригласив меня сесть, он отложил книгу и во время нашего разговора изредка в нее заглядывал, как бы используя каждую удобную минуту для чтения.

Градов внимательно выслушал мои соображения. Он не перебивал меня. Потом задал несколько вопросов, – они касались семьи. Когда я сказал, что о переводе на передовую просят мои разведчики и Нехода, Градов остановил меня словами: «С ними я переговорю отдельно».

Я сидел близко к столу и во время беседы мог заглянуть в книгу, которую читал полковник. Это был «Хаджи Мурат». Мне казалось, что он перечитывает эту повесть с какой-то тайной мыслью. Я увидел подчеркнутые места и очень заинтересовался.

«На душе было бодро, спокойно и весело. Война представлялась ему только в том, что он подвергал себя опасности, возможности смерти и этим заслуживал и награды и уважение здешних товарищей и своих русских друзей. Другая сторона войны. – смерть, раны солдат, офицеров, горцев, как ни странно это сказать, и не представлялась его воображению. Он даже бессознательно, чтобы удержать свое поэтическое представление о войне, никогда не смотрел на убитых и раненых».