Вот если бы…

Если бы романы и фильмы были правдивы хоть чуть чуть, то попав в другую реальность — в настоящую реальность — граф обрёл бы, наконец, истинное лицо. Что окружающие видят? Пошлую маску — а могли бы…

Граф, замирая от восхищения перед своими скрытыми от взглядов всяких ничтожеств силами, смотрел вперёд — и видел сияющий замок на высокой белой скале, дубраву, просвеченный горизонт, вороных лошадей под разряженными всадниками, и… себя. Он, граф, гарцевал верхом, в окружении дам в амазонках, пёстрых пажей в шелках и перьях, блистательных рыцарей то ли в доспехах, то ли в камзолах — и вся эта роскошная толпа восхищённо взирала…

— Слышь, парень, глаза-то разуй! — рявкнул какой-то мужлан, чуть не сбив графа с ног.

Щёки графа вспыхнули жаром стыда и ярости. Его не видят. В этом поганом, сером, ничтожном мире — его не видят. В другом он бы не позволил всякому быдлу налетать на себя. Ещё минуту граф видел окровавленные тряпки под копытами своего коня — и свернул в свой двор.

Свой. Загаженная подворотня. Накорябанная на стене надпись «Панки — хой!» Сломанная скамейка. Обшарпанные гаражи. Помойка…

В узкой щели между помойкой и гаражами граф и увидел странное и нежное сияние — с замиранием сердца сообразив, что это чудо видимо только ему. Избранному. Бомж копался в мусорном бачке в поисках пустых бутылок, дети, визжа, носились с беспородной собачонкой — и никто, никто из них даже не косился в сторону потустороннего света.

Какая-то особая фаза луны, парад планет, положение светил — какая-то особая милость, справедливость Судьбы открывала графу Вход в Другой Мир. Он сразу это понял и, поправив на плече воображаемый бархатный плащ, направился туда. В свет.

Из ненавистного настоящего. От Даронова и Шалимова — друзья, подумаешь! От Люськи с её крашеными ресницами, штанишками в стразиках и духами «Живанши». От института, чтоб он провалился, от будущей карьеры бухгалтера, чтоб ей было пусто, от родителей, которые держат на цепи да в строгом ошейнике. Туда, где ему на роду написано стать настоящим графом, воином — или магом, как знать. Где будут кланяться и падать ниц, где хрупкие женщины будут распахивать пеньюары из лепестков бледных роз, где враги будут повержены — да что враги, любой прохожий хам умоется кровью…

Граф сдерживая бешено колотящееся сердце, расплываясь в непроизвольной широкой улыбке, подошёл к порталу между двумя выщербленными кирпичными стенами, вздохнул — и шагнул в неизвестность.

Дима Бальзаминов стоял на грунтовой дороге, посреди леса, обхватив себя руками — и смотрел вокруг. Мелкий косой дождь летел по ветру, пронизывающий сырой холод пробирал до костей, Дима мелко трясся в короткой модной курточке без подкладки — но почти не осознавал холода. Он рассматривал… мир рассматривал.

Красная глина на дороге расплылась от дождя, в выбитых копытами ямках стояла мутная бурая вода. Под самыми ногами Димы копыто расплющило кошмарную тварь длиной в две ладони — то ли жабу, то ли толстую серую ящерицу, покрытую бородавками, с шипастым хвостом. Она лежала в жиже свернувшейся чёрной крови — и Дима пялился на неё, как завороженный.

Эта гадина была — чужая. Ядовитая? Хищная? Опасная? Он не хотел встретить такую живьём, даже мёртвая, она вызывала судорогу отвращения и страха чуждостью.

Может, обычнейшая здешняя зверюга, как травяная лягушка дома, подумал Дима, и его зубы выбили неожиданную дробь — он еле остановил собственный подбородок. Может, обычнейший здешний лес, как наш лес на Карельском перешейке, думал он, усилием воли переведя взгляд от твари на высоченные деревья — с чёрными хвойными лапами в белёсой паутине или с буро-винными листьями, жёсткими, издававшими под порывами ветра неживой, жестяной какой-то шелест. Тёмно-красная, как кровью пропитанная трава и высокие, по пояс Диме, пыльно-серые, как мукой присыпанные, колючки то ли в пауках, то ли в цветах или плодах, похожих на жирных желтоватых пауков, бурно разрослись по обе стороны дороги. Запах чужого леса, сырой, прелый, затхло сладковатый, мешался с запахом дождя.

Пронзительный истерический визг раздался над самой головой.

Дима охнул и невольно присел. Визг перешёл в безумное хихиканье — и с ветки, поросшей пучками чёрных кривых игл, взлетела рыжая птица.

Может, обычная местная птичка. Как голубь или ворона. Дима подышал на пальцы, еле сгибавшиеся от холода — и вдруг услышал далёкий топот копыт.

Пажи, дамы, рыцари, королевская свита, издевательски сказал в голове чей-то чужой голос. Не хотите ли поговорить о чём-нибудь куртуазном?

Ледяной ужас сам собой, без помощи сознания, швырнул тело Димы в чащу чужого леса, сквозь заросли колючек, через валежник, острые сучья, паутину, по мху, пропитанному водой, в гущу кустарника, отвратительно пахнущего какой-то приторной плесенью — и на колени, в хвою, мох, грязь…

Только здесь, отделённый от дороги густыми зарослями, надеясь остаться невидимым для неведомых всадников, исцарапанный, черпнув кроссовками воды с хвоёй, в мокрых насквозь джинсах, Дима опомнился настолько, что посмел раздвинуть мокрые листья и взглянуть на дорогу.