За известие о том, что на подходе невесть откуда взявшаяся дружина великого князя, обрадованный Недосека уже посулил Перуну быка на следующий же праздник Метателя Молний. Самое большее, на что посадник рассчитывал перед этим – что удастся подороже продать пришлым становище. Глядишь, к следующему уже не пойдут.

– Ну что, теперь вот с этим полоняником побеседуем, – Икмор, улыбаясь, подошёл к однорукому, которого прислонили к завалинке, и кто-то уже сунул ему в руку плошку с мясным отваром. – Откуда в гости пожаловали, кто воевода?

– З кудзыкыной гары до тваей мацкы дыры, – злорадно огрызнулся бледный кривич.

Недосека хмуро вздохнул и спросил, спокойно и деловито:

– Огонь нешти?

Икмор отрицательно качнул головою, продолжая задумчиво разглядывать скалящегося языка. Тот был разве что на год-другой старше Икмора и Мечеслава.

Воевода кашлянул:

– Да мне, парень, шамому нелюбо. Которым любо, тех не дершу – и каты ш них дерьмо, и гридины того хуше. А надо бывает.

– Ну, когда надо, отчего и нет… – улыбка Икмора внезапно из привычной, весёлой, перекинулась в отцовскую – в ту, что так запомнилась Мечеславу Дружине по первому дню у стремени Святослава. – А нам незачем. Первое дело, всё ж не хазары – поглядим ещё, может, великий князь с ними захочет миром дело повести. А второе… И так всё ясно. Ракша!

Подскочил отрок, уставился на сына Ясмунда сияющими преданными глазами.

– Седлай коня, поезжай к нашим. Доложи – пришли полочане. С ними варяги и литва. Ведёт молодой князь Рогволод.

Рядом что-то с легким тупым звуком упало наземь. Мечеслав повёл глазами и увидел отрока из местных, под ногами у которого валялся выпавший из рук черепок с багряными угольями – те раскатились по мокрой глинистой земле и с шипением гасли теперь, а отрок и не видел, таращась на киевского дружинника, как на невиданное диво.

Один Ракша, на прощание вскинув правой рукой, припустил к своему коньку.

Лицо пленного из злорадного стало злобно-изумлённым, неверящим.

Недосека одобрительно хмыкнул.

– Ражведали уше. Быштро вы…

– Это нам ни к чему. – Икмор повернулся к пленному. – Ну, дальше скоморошить будешь? Сам видишь, что мне надо, всё знаю. Могу и имя твоё назвать – ну по-дурацки ж выйдет. Может, сам назовёшься да пойдешь в теплую хату к знахарю поправляться? Или ты и имя назвать за измену считаешь?

– Круглец я… – выговорил тот, продолжая с изумлением смотреть на сына Ясмунда. Надо сказать, Ратьмер с Мечеславом тоже косились на приятеля, с трудом удерживаясь, чтоб не вытаращиться вроде пленного или того же отрока с углями.

– Угу, Круглец, Рогволода дружинник. Послали тебя присмотреть, чтоб ночью со становища гости к вам не нагрянули, так?

– Так…

– Ну вот, а ты лаяться, – Икмор укоризненно покачал головою и повернулся к воеводе. – Отнесите в тепло, что ли, да лекаря приставьте. Воевать станем – на наш полон поменяем, а нет – пусть к своему князю возвращается. Князю служить и однорукий сможет. Голова б на плечах была. Вон мой батя – с одним глазом, а уж третьему князю служит.

– Поштой! – вскинулся изумлённо внимавший юному дружиннику из Киева Недосека. – Так ты што ш, пар… боярин, ты Яшмунду кривому шын будешь? Ольгов внук?

Улыбка сползла с довольного лица Икмора, упертые было в пояс руки безвольно обвисли вдоль тела.

– Опять… – простонал он. – Вот правду ж говорят: язык мой – враг мой… Слушай, Недосека, не в службу – попить у тебя ничего не сыщется, а то в глотке пересохло? Только не горячего пива, убью, как Перун силён!

Посадник только кивнул – и трое отроков разом кинулись к длинным срубам под поросшей травою кровлей.

– Ну вот опять! – вполголоса пожаловался Икмор друзьям, отойдя с ними на несколько шагов в сторону от окончательно проникшегося почтением к гостям воеводы. – Ну почему никто, ни одна собака не скажет – Икмор, до чего ж у тебя голова умная, как ты здорово про всё разузнал? Нет ведь, сразу это – «сын Ясмунда, внук Вещего». Я ж тебе говорил, Дружина, что так и будет? И вот оно самое…