– Да нет! Дело не в этом. Я не желаю того, кого рисую, учитель, – ответил он, заливаясь краской. – Во всяком случае, не так, как ваш друг Содома!

Джованни Бацци, великолепный художник, написавший фреску в одной из спален Киджи, действительно водил дружбу с Рафаэлем. Он был даровит и приятен в общении, но такие люди, как отец Джулио, назвали бы его содомитом. Он спокойно воспринимал свое прозвище – Содома, – уверенный в том, что талант, немеркнущая улыбка и высокопоставленные друзья защитят его от любой опасности, какой были чреваты его наклонности.

– Но твой отец придерживается другого мнения? – спросил Рафаэль.

– Мой отец придерживается того мнения, какое ему удобно. Он считает, что мужчины не должны видеть других мужчин обнаженными. Он обвиняет меня в том, что я такой же, как Бацци, только потому, что я, как и он, рисую. Он говорит, что из-за любви к мужчинам Джованни теперь известен всему Риму как Содома и что вы скоро последуете его примеру!

– Надо же, а Бацци носит свое прозвище с гордостью! – засмеялся Рафаэль и, не замедляя шага, положил руку Джулио на плечо. – Говорит, что оно прекрасно отражает его сущность. Но к моей сущности оно никакого отношения не имеет. Как, впрочем, и к твоей.

– Точно.

– Ты уже достаточно возмужал, чтобы вести жизнь взрослого мужчины, Джулио. Поживи со мной, подумай о своем будущем, о том, кто ты есть и кем обязательно станешь. И учись у нас, у наших желаний и поступков. В общем, присмотрись повнимательнее к жизни художников.

– А как быть с отцом? Он же обязательно придет к вам с обвинениями.

– Предоставь отца мне. – Рафаэль заразительно улыбнулся.

– Я никогда этого не забуду, учитель. Никогда. Как я могу оправдать ваше доверие?

– Продолжай писать так, как умеешь, и учись новому вместе со всеми нами. Этого будет более чем достаточно.

7

Рафаэлю не нравилось бывать в нищем, убогом квартале дель Ортаччо, где, казалось, все стены выкрашены в темные цвета, а все кровати непременно скрипят. Как бы ни старались хозяева домов украсить свои жилища, на какие бы ухищрения ни шли женщины, этот бедняцкий район Рима, расположенный прямо над Тибром, все равно выглядел отвратительно. Когда вода поднималась, сточные воды распространяли нестерпимое зловоние. И все же куртизанки были теперь единственным средством развеяться, которое Рафаэль мог себе позволить. Работы набралось так много, что ему просто необходимо было время от времени забыться в каком-нибудь месте вроде этого. У него не имелось времени на то, чтобы обзавестись нормальной любовницей, да и Агостино оказался прав: Рафаэль был богат, знаменит, страстен и неутомим.

Он знал, что своим существованием лишает покоя многих особ в Риме, но теперь это его не заботило. В нем как будто уживалось два человека – распутник, о котором так охотно сплетничали, и одинокий затворник, которого никто не знал.

В компании других художников он вошел в бордель. На Рафаэле был бархатный пепельно-серый плащ с серебряной вышивкой и шапочка в тон, с большим пурпурным пером. Когда он поднял в знак приветствия руку с поблескивавшими перстнями, все присутствующие обернулись, чтобы посмотреть на него. Ругань и смех утихли, послышался возбужденный шепот, пришел сам Рафаэлло!

– Всем вина! – воскликнул он, с натянутой улыбкой, широким взмахом обводя гуляк.

Одна из женщин приняла у него плащ, вторая – шапочку, знатному посетителю тут же предложили самый чистый стул возле карточного стола. Но его привело сюда не желание сыграть в карты или кости, а похоть. Он выпил большой кубок вина, затем другой, ради приличия перекинулся парой фраз с игроками и выбрал девушку с длинной темной гривой и большими глазами, лишенными всякого выражения. Она ничем не была примечательна, разве что огромной грудью, не умещавшейся в голубом кружевном корсете, и Рафаэль даже этому обрадовался.

Оказавшись наедине с безымянной обладательницей пышных телес и копны жестких черных волос, он дал себе волю. Он был груб, до боли мял тонкими пальцами податливые груди. Но когда овладел шлюхой, перед ним возникло лицо совсем другой женщины. Это стало для него настоящей неожиданностью. Он видел ту самую, потрясающую, желанную, недоступную… Маргариту.

Господи, он не должен желать ее! Ему нельзя видеть в ней женщину. Она наверняка еще девственница, невинная девушка. Но, только увидев запретный образ, он почувствовал облегчение. Захваченный ураганом чувственного наслаждения, он застонал и излился.

Мгновение спустя Рафаэль уже неподвижно лежал рядом с девушкой, от которой разило вином и мужским семенем. Его дыхание выровнялось, грудь лоснилась от пота, тело наполняла приятная истома. Сквозь приоткрытые оконные ставни до него доносилась музыка, смех и едкий запах вина и дыма. На крашеном столе рядом поблескивали монеты. Плата за удовольствие. Джанфранческо Пенни был в соседней комнате, а Джованни да Удине еще не выходил из-за игорного стола. Было поздно, и все они в поисках развлечений, пытаясь развеяться после непосильной работы, успели много выпить. Рафаэль все же поддался пороку, которому обещал противостоять.