Шрифт:
Когда Сельма, Большой Флойд и Шрёдер проходили мимо хористов и музыкантов, те встали. По сигналу Гельмгольца звонко запели духовые инструменты. Фанфары пригвоздили троицу к месту, заставив замереть в изумлении.
Трубы, тромбоны и туба продолжали выводить замысловатую мелодию. К ним присоединились рояль и металлофон: они бренчали, грохотали и триумфально звенели, словно церковные колокола, возвещающие великую победу.
Когда колокола и фанфары неохотно затихли, вступили шестьдесят хористов. Сначала они тихонько загудели, потом мелодия без слов стала возноситься все выше, пока не достигла предела, где и попыталась остаться, но духовые, рояль и металлофон заставляли голоса взлетать все выше и, преодолевая любые препятствия, стремиться к звездам.
Голоса взбирались все выше и выше, на невероятную высоту. Бессловесная мелодия взлетала вверх, словно обязуясь на самой вершине превратиться наконец в слова. В ней также слышалось обещание, что когда слова прозвучат, в них будет явлена великая мудрость.
Голоса достигли предела.
Они упорно пытались подняться еще выше, но их попытки были безуспешны.
И тогда, чудо из музыкальных чудес, вступило сопрано: оно не просто поднялось чуть выше остальных, оно взлетело высоко-высоко над ними и на этой недосягаемой высоте нашло слова.
«Все цепи разорвал я», — звенело сопрано чистым лучом света.
Рояль и металлофон изобразили звук разбиваемых цепей.
Хор в унисон простонал, удивляясь разбитым цепям.
«Шутом быть перестал я», — прогремел бас.
Трубы насмешливо прыснули, затем все духовые инструменты сыграли припев из «Шотландской застольной».
«Ведь от тебя узнал я, — пропел баритон, — Как стать тем, кем мечтал я».
Сопрано исполнило музыкальную фразу из «Однажды я найду тебя», следом хор исполнил фразу из «Этих глупостей», потом рояль сыграл «Из воспоминаний».
«Спасибо тебе, Сельма», — дружно пропели басы.
— Сельма? — повторила настоящая Сельма.
— Да, Сельма, — сказал ей Гельмгольц. — Эту песню Большой Флойд, наш хорошо известный гений, написал для тебя.
— Для меня? — изумилась Сельма.
— Тс! — сказал Гельмгольц.
«Я никогда…» — запело сопрано.
«Никогда, никогда, никогда, никогда, никогда, никогда, никогда, никогда», — запричитал хор.
«Не скажу…» — прогремели басы.
«Тебе…» — звонко вставило сопрано.
И тут все вместе, включая Гельмгольца, затянули финальную фразу, от которой волосы встали дыбом:
«Прощааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааай!»
Щелкнув пальцами, Гельмгольц оборвал пение.
По щекам Большого Флойда катились слезы.
— Не может быть, не может быть, — бормотал он. — Чья это аранжировка?
— Одного гения, — ответил Гельмгольц.
— Шрёдера? — спросил Большой Флойд.
— Нет, — запротестовал Шрёдер, — я…
— Сельма, тебе понравилось? — спросил Гельмгольц. Сельма Риттер не ответила. Она лежала в обмороке.
Близнецы, © 1996 Kurt Vonnegut/Origami Express, LLC
ЗЕРКАЛЬНАЯ ЗАЛА [9]
Перевод. А. Криволапов, 2010
Сразу за парковкой была школа игры на гитаре, потом площадка Фреда по торговле «превосходными подержанными машинами», за ней особняк гипнотизера и тут же ничейный участок с остатками фундамента рядом с похоронной конторой братьев Билер. Осенний ветер, примериваясь к суровой зиме, закручивал смерчики из сажи и бумажных обрывков, не забывая тррррррррррррррррещать пластиковыми вертушками над стоянкой подержанных авто.
9
Hall of Mirror’s
Дело было в Индианаполисе — самом крупном в мире городе из тех, что расположены не на судоходных путях.
Два городских детектива направлялись к дому гипнотизера. Детективов звали Карни и Фольц. Молодой щеголь Карни и потрепанный жизнью Фольц. Карни взбежал по ступенькам гипнотизерова крыльца точно чечеточник; Фольц — хотя говорить предстояло именно ему — плелся далеко позади. Карни точно знал, что ему нужно — он, не сворачивая, шел к гипнотизеру. Внимание Фольца было рассеяно. Он подивился безобразной архитектуре двадцатикомнатного особняка гипнотизера, поднял мрачный взгляд на башню на углу. На башне непременно должна быть бальная зала. Такие залы всегда обнаруживаются в башнях особняков, покинутых богачами.
Наконец Фольц добрался до двери и позвонил. Единственным намеком на шарлатанство служила маленькая табличка рядом со звонком: «К. Холломон Уимс, гипнотическая терапия».
Открыл детективам сам Уимс — пятидесяти с лишним лет, низенький, широкоплечий и опрятный. Нос у гипнотизера был длинный, губы пухлые и красные, а лысина просто сверкала. В ничем не примечательных бледно-голубых глазах ничего не отражалось.
— Доктор Уимс? — с угрюмой вежливостью поинтересовался Фольц.