— Марфа, золотце, любовь моя, когда я кому отказывал? — отвечал Вася. — Пусть Палашка, рыбка, скажет: кто ей крышу полатал? Три года, как новая, простоит. Марфа, ягодка, я слову хозяин: завтра приду и потрушу. Пусть Палашка, мамочка, подтвердит.

Палашка охотно подтвердила: не обманул ее Вася и взял недорого — всего десятку. И всего две бутылки вина «Чэрвоного мицного» выпил, пока на крыше работал, потому что третьей бутылки у Палашки в запасе не было. И с временем не подвел: в какой день назначил, в тот и явился. Другой ни за что бы не пришел, посиди он накануне за свадебным столом да промокни под ливнем, другой бы отдыхал да простуду из себя выгонял, а тут только солнце поднялось, только крышу просушило — и Вася во двор. И работалось им весело. Палашка ему с крыльца гвозди и краску подавала, полустаканчик вина на крышу тянула, а он ей сверху все новости сообщал — что у кого во дворе делалось. Доложил, что к Кожухам сын Гена из Житомира прибыл и бегом бежал к дому, боясь, что не застанет живой Олимпиаду Ивановну. Доложил, что Огурцы-Секачи к отъезду в Киев собираются, вещи в вишневые «Жигули» сносят. Что Татьяна Пещера ходит по двору с обмотанной шеей и горло полощет. Что Петро Колотуха крушит топором столы и лавки, за которыми вчера гуляли, жена же его Настя стоит на крыльце и вроде бы плачет, а брат Петра, известный столичный тенор, поглаживает ее по голове. Доложил, что Груня Серобаба, одетая во все черное, таскает на базар (как раз день был базарный) какие-то тяжелые корзины и возвращается с пустыми. Разгадать загадку с корзинами не могли ни Вася Хомут, сидевший на крыше, ни тем более Палашка, ничего не видевшая со двора. Только к вечеру все прояснилось: Груня Серобаба носила на базар несъеденное на свадьбе. Продавала жареное и пареное, даже холодец в мисках.

Как же могла Палашка при таком к себе отношении Васи Хомута не потчевать его?

Вася Хомут дотянул одну цигарку и взялся свертывать другую, говоря:

— Или вот возьмите, мамочка Палашка, золотце Марфа, Сережку Музыку. Я ему клятву дал, что дом его, как игрушку, сделают — и сделают! Вот Октябрьские отгуляем и начнем полным ходом. Мне сам Кавун сказал: дальше тянуть нельзя, год отчетный кончается. Я Сереже написал, что будет полный порядок. И ответ от него получил: ни капли, мол, не сомневаюсь.

Услышав это, Марфа с Палашкой вытянули к Васе острые носы и разом спросили:

— А что ж он еще пишет? Может, и Сашу вспоминает?

— Ах, Марфа, жизнь моя, Палашка, мамочка! — с чувством сказал Вася. — Живут они, как в раю небесном. Сережка Груне тысячу телеграфом выслал, и она все простила. Или вы Груню не знаете?

Марфа хотела было что-то сказать Васе, но вдруг встала и крикнула молодой женщине, сгребавшей листья в том месте, где кончался забор Огурцов.

— Слухайте, женщина! Там не гребите, то уже чужие листья!

Женщина выпрямилась, удивленно спросила:

— Это вы мне говорите?

— Вам, вам!

— Как это листья могут быть чужими? — снова удивилась женщина.

— А так, что вы наших порядков не знаете! Под кленом гребите, его Огурцы сажали, а тополя не трогайте, это тополь Петра Колотухи!

Женщина пожала плечами и ушла с граблями во двор.

— Вот и обидела ты ее, — сказала Марфе Палашка.

— А что я такого сделала? Разъяснила человеку, раз Таисия не разъяснила.

Две недели назад Таисия Огурец продала наконец-то дом, почти вдвое дешевле, чем желала, и насовсем перебралась в Киев. Но по городу ходили слухи, что после того, как в районной газете появился снимок, запечатлевший венчание Поли с Андреем, у Огурцов случились большие неприятности. Вроде бы кто-то послал газеты со снимками куда следует, после чего вроде бы Полю и Андрея исключили из комсомола, а Филипп Демидович вроде бы полетел со своего высокого поста.

Палашка верила слухам, а Марфа крепко сомневалась. Поэтому Марфа и сказала:

— Нет, не могли Фильку за одну церковь с поста сбросить.

Но Палашка опять не согласилась с нею, сказав:

— Не такие головы вниз долой летели. Вон какие летели!

Вася Хомут бросил в листья окурок, затоптал его каблуком и сказал:

— Марфа, мамочка, Палашка, золотце, я вам по секрету признаюсь. Мне один ответственный человек сказал, я ему ворота ставил, он знает, что я не трепач. Так и вы знайте: шуму в Киеве с головой было, а чем кончилось, этот человек пока сам не в курсе. Ну, кончай, Вася, шабашить, пора трогать, — обратился он сам к себе.

Вася поплевал на руки, крякнул, гмыкнул и покатил мешки с картошкой домой.

— Не верю, да и все, — упрямо повторила Марфа. — А если б скинули Фильку, — я б довольной була. Как это так: сам шпекулировал, а теперь другим приговора выносит, — рассуждала Марфа. — Это что ж, по чести или по нечестности?

— Ох, чего ты вспомнила! Это ж когда все було? — удивилась Палашка, смахивая моток белой паутины, прилепившейся ей на щеку. — Тогда вон сколько людей тем и выжили.

— А я ни тогда, ни теперь их не одобряла. — Марфа тоже смахнула со лба моток паутины, перелетевший к ней от Палашки.

— Так и я за солью ездила и за прочим. Так, может, ты и меня не одобряешь?

— И тебя не одобряю.

— Так, может, тебе и Елену Жужелицу не жалко було, и Марину Будейко, когда их засудили?

— Не жалко було.

— Почему ж не жалко? Может, потому, что сама не ездила?

— А конечно ж, не ездила.

— Зачем тебе ездить було? Ты ж на угольном нарядчицей сидела, уголь там брала да продавала.