Какой-то тихий скрежет заставляет ее оглянуться на закрытую в комнату дверь. Неслышными шагами она подходит к двери и долго прислушивается. Ей кажется, будто кто-то открыл взятую на прогон ставню и скребет ножом по стеклу. Внутри у Ефросиньи мигом все горячеет.

— Кто там?! — вполукрик спрашивает она и стучит кулаком в запертую на ключ дверь.

В ответ из комнаты-залы одним ударом бьют старинные часы. И все стихает. И вдруг опять: скреб, скреб, скреб!..

«Мыши!» — с облегчением определяет она.

Вынув из-под матраса связку ключей, она отпирает двери, включает в большой комнате свет. Все тут вроде на месте: ставни, прогоны, запертые двери в другие комнаты, чехлы на мебели, скрипка, гитара, часы и портреты ее и мужа на стенах, половики на полу, обрамленные толстым слоем пыли. И невыветриваемый запах сырости тоже на месте. На месте и сундук под домотканым покрывалом.

Все ухватила Ефросинья одним взглядом и осталась стоять на пороге, желая узнать, какую половицу или какой плинтус облюбовала мышь. Но мышь, потревоженная, видимо, светом, бросила свою работу. Не став дожидаться, когда та вновь примется точить зубы, Ефросинья открыла ключом навесной замок на сундуке и проверила, все ли и в сундуке на месте.

Под крышкой сундука был знакомый порядок. Отдельными стопками лежали новые, но уже зажелтевшие от давности простыни, пододеяльники, тюлевые накидки, всякие льняные дорожки, салфетки, нижнее мужское белье. И на месте были деньги, аккуратно зашитые в полотняные мешочки. Четыре зашитых мешочка и один наполовину заполненный лежали на дне сундука. Сберкассам Ефросинья никогда не доверяла, доверяла лишь своему старому сундуку под замком.

Она заперла сундук, повесила шнурок с ключом себе на шею, толкнула ключ на грудь, под ветхую трикотажную сорочку. Вернулась на кухню, заперла другим ключом дверь в сырую комнату, спрятала связку ключей под матрас.

Часы за дверью опять ударили один раз — час ночи. Теперь ей нужно было поскорее заснуть, чтобы в пять утра ее поднял будильник. В половине шестого уже надо быть на базаре. Для базара у нее все готово: нарезанные гладиолусы стоят в ведре с водой, к ним — корзина груш, корзина яблок, корзина вишен и корзина красной смородины. За раз всего не унесешь. Всегда приходится, заняв на стойке место, таскать корзины и ведра три-четыре раза.

Однако сон, хоть умри, не идет к Ефросинье, несмотря на принятую таблетку. Темнота давит на глаза, ломит руки-ноги, и точно камни ворочаются в подушке, — никак не приладить голову. А тут опять из черной темноты является Раиска, освещенная несуществующим резко-белым светом. Что-то неслышное кричит ей Наташка, смотрит с укоризной на нее Татьяна с обожженной щекой. Обступили ее со всех сторон дочки и внуки, покойный муж, соседка — бывшая учительница, шофер Леон Крыга, Андрей Евтушко со своей бензопилой, сосед Нырко, норовящий выдурить у нее за гроши «Запорожца», пионеры и школьники, племянница секретаря горсовета, базарные торговки. Они тянут ее куда-то, выдергивают ей больные руки.

«Сгиньте, сгиньте!.. — отбивается от них Ефросинья. И в полудреме шепчет: — Будь вы прокляты все!.. Лучше сожгу, чем отдам!.. Сама наживала, убивалась… Чего ж вы заритесь?.. Не отда-а-ам!..»

Так и стоит в Рябиновом переулке этот дом с оцинкованной крышей, с двумя заколоченными парадными дверьми, с крылечками, сбегающими ступеньками прямо в лопухи, и с закрытыми постоянно от улицы ставнями. И если вы, пройдя переулком раз и другой к речке Синенькой, спросите, движимые любопытством, у кого-нибудь из местных людей: «А живет ли кто в этом доме?», вам непременно ответят:

— Живе-ет одна! Да не доведи бог так жить.

В пять утра поднялась Дуняша, печь затопила (восемьдесят шестой годок ей шел, но как звали ее в девичестве Дуняшей, так и укрепилось за ней до старости это ласковое имя). Подоила Рябуху, выпустила за ворота: пускай на улице пастуха дожидается. К тому времени дрова в печи красными головешками осели. Поставила на жар картошку с салом в чугунке тушиться, взялась блины печь.

Сперва взрослые повставали, отзавтракали и вымелись из хаты: сын Василий — в свою плотничью бригаду, стропила под крышу возводить на новом животноводческом комплексе, жена его, Нина, — на колхозные огороды помидоры снимать (как раз массовый сбор пошел), внуку Мише сегодня сено трактором возить, другой внук, Сергей, в ремонтных мастерских слесарит. И жены их молоденькие дома не сидят: Зина учетчиком на ферме работает, Лариса — телефонисткой на почте. Словом, все разбрелись.

Через час вторым эшелоном ребята за стол сели. Света, Саша, Шурик, Петя… всех семеро. Трое своих, домашних, — дети Миши и Сергея, четверо — из разных городов родителями к Дуняше на летнюю поправку присланы: на парное молочко, на сметанку, на свежий творог да на свежий воздух. Ну, и для того, конечно, чтоб Дуняша не скучала, чтоб веселей ей было с правнуками. Да это уж точно: с такой компанией не соскучишься! С такой не успеешь оглядеться, как день мимо скользнул. А то и вовсе так голову задурят, что в толк не взять: то ли это утро еще на дворе, то ли вечер подходит. Но Дуняша не роптала и не жаловалась на такую свою нагрузку.