— Социализм — великая мечта людей! — вдохновенно воскликнул Андрей.— И у нас есть все, чтобы осуществить эту вековую мечту: невиданный энтузиазм народа, монолитная партия, мудрый вождь, не знающий страха в борьбе!

— Тебе бы сейчас трибуну,— не без издевки сказал Тимофей Евлампиевич.— И чтобы тебя слышал твой любимый вождь. Впрочем, он может и не поверить в искренность твоих слов, припишет тебе двурушничество.

Андрей саркастически усмехнулся:

— Мне жаль тебя, отец, ты совсем переродился, сидя в своей берлоге и копаясь в своих пыльных фолиантах. Выйди на свежий воздух, оглянись вокруг — и ты ужаснешься тому, что сейчас говоришь. Мы готовы пожертвовать всем, чтобы построить социализм, и мы его построим.

— Вы готовы жертвовать всем, потому что у вас нет ничего. Да, вы подвижники, вы романтики, вы энтузиасты, вы готовы всю жизнь жить в коммуналках, у вас нет ни личного быта, ни собственности. Вы живете в бараках, в вагончиках, в общежитиях, у вас даже мебель с казенными бирками, вы гордитесь своей неприхотливостью и даже своим аскетизмом, презираете комфорт и богатство. Чем же вы намерены жертвовать?

— Хотя бы своей жизнью! — не задумываясь, воскликнул Андрей.— Ради нашего светлого будущего!

— Все ясно и очень знакомо,— уже спокойно заметил отец.— Прошлое вы разрушили и прокляли. Настоящего у вас нет. Разве можно назвать жизнью то, что сейчас происходит? У вас остается только будущее… А точнее — всего лишь мечта о будущем. И ничего больше.

— Зато мы беспредельно верим в эту мечту! Не сразу Москва строилась! А всех, кто не верит или сомневается,— сметем со своего пути!

— Рассуждения юного молокососа,— невозмутимо заметил Тимофей Евлампиевич.— Но ты-то уже не юнец. Если следовать твоим словесным упражнениям, то вы сметете и меня. Сталин — великий гипнотизер. В этом его сила. Счастье еще, что не все поддаются гипнозу. Неужели тебе и тебе подобным непонятно, что жизнь без настоящего — это жизнь в духовной пустыне. У вас все «во имя будущего»! Даже религия не в силах конкурировать с этой идеологией. Это дорога в тупик.

— У нас есть настоящее! — не сдавался Андрей.— Оно — в буднях великих строек! В победном марше строителей коммунизма! Вот уж не думал, отец, что ты превратишься в махрового обывателя. Хорошо еще, что ты схимник-одиночка и не затеваешь митинги.— Андрей давно собирался задать отцу один вопрос, но его всегда останавливало сознание того, что этот вопрос может очень его обидеть. Но вдруг решился: — Вот ты на все смотришь со стороны, как случайный свидетель или пришелец из иного мира. И сам исключаешь себя из созидателей нового. Зарылся в архивах. Тебе не кажется, что, дойдя до финиша, ты будешь горько сожалеть, что был лишь пассивным наблюдателем и прожил свою жизнь напрасно?

Он нацелился испытующим взглядом в отца, но тот сохранял невозмутимое спокойствие, хотя и ответил не сразу.

— У одного философа есть мудрая мысль: человек, который в своих несчастьях винит других,— глупец. Если винит себя — значит, этот человек сделал шаг в своем развитии. Если же не винит никого — ни себя, ни других — он мудрец. И еще помнишь, у Мольера: «Было время для любви, остались годы для молитвы». Вот и все, что я могу тебе сказать. И хватит нам спорить, это спор двух глухих. Ложись спать.

Андрей поплелся в спальню, чувствуя себя физически и духовно надломленным. Лишь под утро он забылся в зыбком мучительном сне.

На рассвете его разбудил отец. Андрей вскочил, как бывало вскакивал на фронте по сигналу тревоги.

— На кухне парное молоко и хлеб,— сказал отец.— Перекуси и беги на автобус.

Они ни единым словом не вспомнили о вчерашнем споре, крепко обнялись на прощанье. Когда Андрей вышел на крыльцо, жмурясь от восходившего солнца, Тимофей Евлампиевич тайком перекрестил его.

С Белорусского вокзала Андрей поспешил в редакцию и, воспользовавшись тем, что шефа не было в кабинете, торопливо набрал рабочий телефон Ларисы. Незнакомый женский голос ответил, что Лариса в отпуске.

— Вы не знаете, она в Москве или уехала? — взволнованно спросил Андрей.

— По-моему, уехала. Она говорила, что хочет навестить мать.

Расставшись с Ларисой, Андрей испытывал непреходящее чувство отчаяния. С неизбывной горечью он сознавался, что отныне, даже если все и вернется на круги своя, та жизнь, которой он несказанно дорожил и которую с такой бездумной легкостью разрушил, уже не будет прежней жизнью. Страшное обвинение, в запальчивости брошенное им в лицо Ларисе, невозможно забыть. Оно, это обвинение, всегда будет незримо стоять между ними.

Андрей одно за другим слал в Котляревскую полные любви и раскаяния письма, умоляя Ларису вернуться; она не отвечала. Было такое ощущение, что она исчезла, сгинула и больше не существует. И тогда, вконец измученный, Андрей решил сам поехать в Котляревскую: страшнее всего для него была неизвестность.

В середине января он оформил краткосрочный отпуск и уже купил билет на поезд, но неожиданный вызов к главному редактору разрушил все его планы.

Мехлис объявил ему, что редактор отдела партийной жизни, которому было поручено готовить информацию о заседаниях открывающегося вскоре XVII съезда партии, неожиданно заболел («Как всегда, лег на грунт»,— подумалось Андрею, ибо шеф его был непревзойденным мастером исчезать в самые ответственные моменты жизни) и теперь его работу предстоит взять на себя товарищу Грачу.