— Месяц назад я отправил письмо Сталину,— почти торжественно произнес Тимофей Евлампиевич.— Я рассуждал в нем по поводу борьбы за власть. Пытался предостеречь от возрождения в России новой, еще более жестокой монархии под вывеской социализма. И особо просил не устраивать пышный юбилей.

— Ты безумец! — вскричал Андрей, вскакивая со стула.— И что он тебе ответил?

— Вот этим номером твоей газеты.

— Ты погубишь и себя и нас,— гневно набросился на него Андрей,— И это теперь, когда у нас с Ларисой столько планов и надежд!

— Отвечу за все только я,— твердо отчеканил отец.

Андрей поставил невыпитую рюмку на стол и, как приговоренный к смерти, опустился на стул и закрыл голову руками.

— Успокойся, Андрюша,— сказала Лариса.— Не паникуй раньше времени. Скорее всего, верные вассалы не передали ему это послание. Чтобы не портить вождю настроения. А если и передали — ты же сам утверждаешь, что Сталин мудрый человек. И если это действительно так, он оценит мужество Тимофея Евлампиевича.

— Ты права, Лариса,— сказал отец,— Я покажу вам копию письма. Почитайте. Там лишь одна правда.

Настроение Андрея было вконец испорчено.

Тимофей Евлампиевич открыл небольшой металлический шкафчик, в котором он, по всей видимости, хранил самые ценные документы, и достал оттуда несколько страниц машинописного текста.

— Буду рад узнать ваше мнение.

Ранние сумерки постепенно заволокли окно. Тимофей Евлампиевич зажег большую керосиновую лампу и задернул тяжелую штору.

— Лампочка Ильича до меня еще не дошла,— как бы извиняясь, сказал он.— Там, в Москве, вы, конечно, привыкли к цивилизации.

— Я не успела,— улыбнулась Лариса.— У нас в Котляревке почти такая же лампа.

— Почивать будете в спаленке,— сказал отец,— Там тесновато, зато очень тепло. И кровать широкая. А утречком перекусим и пойдем в лес елку выбирать.

— Как здорово! — обрадовалась Лариса и, видя, что Андрей все еще не может прийти в себя, схватила его за плечи: — Ну перестань же! Все обойдется, ты уже забыл, что я тоже колдунья.

— Слишком много у нас колдунов,— сердито сказал он, хотя и чувствовал, что добрые слова Ларисы успокаивают его. Андрей улыбнулся и, встряхнув головой, точно отгоняя от себя какое-то наваждение, подошел к отцу.— Прости меня, отец. Я не хотел тебя обидеть. Просто мне в Москве, и тем более в редакции, известно несколько больше, чем тебе.— И, понизив голос, доверительно сообщил: — Уже начались аресты…

— А вот этого я нисколько не боюсь,— задиристо тряхнул бородкой Тимофей Евлампиевич.— Сидел при царизме, посижу и при социализме.

— Ты слишком самоуверен, отец. Не такие головы летят.

— А меня не тронут. Я — провидец. Давай биться об заклад.

— Жизнь не игра, папа.

— Если тебя не будут считать за человека… Если тебе не разрешат мыслить… Разве это называется жизнью? Лариса нрава.

Андрей примирительным жестом остановил отца.

— Оставим политику,— предложил Андрей,— Лучше расскажи, как ты живешь, что у тебя нового? Жениться не собираешься?

— И то правда,— согласился отец.— Ни слова больше о наших вождях. Слишком много чести. Они того не стоят. А живу, как видишь, тихо-мирно. Труды свои сочиняю. А жениться уже поздновато. К тому же я однолюб.

— Так уж и совсем отвергаешь женщин?

— Ну, не совсем. Есть тут у меня соседка…

— Вот видишь! — оживился Андрей.— Приглашай на свадьбу!

— Нет, свадьбы не будет,— с заметной грустью произнес отец.— Молода она очень, а я уже почти старик. Давай не будем об этом.

Они засиделись допоздна, обмениваясь житейскими новостями, то смеясь, то горюя, то радуясь своим маленьким радостям. Но как они ни пытались обойти все, что мало-мальски связано с политикой, она настырно врывалась в любую тему их разговора. Тимофей Евлампиевич сетовал, что, после того как прихлопнули нэп, сразу же оскудел городской рынок и снова, как в период военного коммунизма, вокруг продовольственных магазинов стали змеиться, обхватывая их кольцом, злые, сумрачные и постылые очереди.

— Великие жертвы грядут,— пророчил Тимофей Евлампиевич.— Рабочих отучим работать, крестьян сгоним с земли, побегут они спасаться в города. А кто народ кормить будет? Интеллигенции — замок на уста.

— Опять ты, отец,— остановил его Андрей.

— А где же свобода слова? — въедливо осведомился отец.— За что боролись? Помалкиваешь? Тогда айда спать. Утром чуть свет подниму.

— Ой, не надо так рано, Тимофей Евлампиевич, миленький,— взмолилась Лариса.— Дайте хоть разочек выспаться. А то в Лялином телеги да машины прямо по голове грохочут.

— Испугалась, терская казачка! — рассмеялся Тимофей Евлампиевич.— Хорошо, на этот раз пощажу.

Он открыл дверь в спальню, пропуская туда Ларису, и, воспользовавшись тем, что Андрей отлучился в прихожую, шепнул: