— Тебе кого? — скрипуче процедил человек.

— Здравствуйте,— как можно приветливее произнесла Женя, силясь улыбнуться.— Я пришла справиться о жильцах третьей квартиры. Я здесь жила…

— Жилец третьей квартиры — это лично я! — с подчеркнутой гордостью выпалил человек, давая понять, что его слова неопровержимы и не подлежат обсуждению.— Я — это значит Еремей Прокофьевич Синегубов, инвалид Великой Отечественной войны, кавалер ордена Славы, участник штурма Будапешта.— Гордость так и перла из его уст.— Квартирку, между прочим, получил по законному праву, а не по блату, как некоторые. За выбытием проживающих здесь врагов всего советского народа, и никому не позволю! Телом своим закрою амбразуру, но занятой позиции не сдам никому! — уже с неприкрытой угрозой закончил он.

— Извините меня, Еремей Прокофьевич,— как можно вежливее сказала Женя,— но я вовсе не собираюсь претендовать на эту квартиру…

— Еще чего — претендовать! — Он так возвысил голос, будто Женя силой пыталась ворваться в свою бывшую квартиру.— И слово это паршивое выкинь из головы! Претендуй не претендуй — мое дело правое, все претенденты будут разбиты, победа будет за мной!

Только сейчас Женя уразумела, что Синегубов уже с утра пребывает под значительным градусом.

— Я только хотела узнать…

— А чего узнавать-то? — возмутился Синегубов.— Жили здеся в кои-то веки какие-то проходимцы. Оказалось к тому же — враги, оказалось — заговорщики супротив самой советской власти. Мы за нее на фронте кровь проливали, а они, здеся, в закуточке, свои паучьи сети плели. Вот их всех товарищ Сталин и под корень, чтоб другим неповадно было!

Женя стояла перед ним, и хотя уже за свою короткую жизнь успела натерпеться хамства и бессердечия, Синегубов, кажется, превзошел всех доселе известных ей мерзавцев. Но главное, чем больше он говорил, тем меньше оставалось у Жени надежды на какую-то благоприятную для нее весть.

— Да ты зайди,— вдруг смягчившись, предложил Синегубов, видимо уверовав в то, что Женя не намерена выселять его из квартиры.— Я сейчас в этой коммунальной богадельне — самый наиглавнейший! Все передо мной ползают на карачках! А что? Я заслуги имею! Все по закону.— Он указал пальцем на стену: — Во, гляди! Как они тут, террористы несчастные, без меня жили — даже портрета великого вождя мирового пролетариата товарища Сталина не удосужились на стенку повесить! Значит, не хотели его признавать? А я взял и повесил! В первый же день, как поселился, еще и поздоровкаться со всеми не успел. И такого шороху нагнал — до сих пор трясутся!

И он, довольный, расхохотался каким-то странным, с сумасшедшинкой, смехом.

Действительно, высоко на стене висел цветной портрет Сталина в форме генералиссимуса.

— Тут одна дюже умная старуха пыталась портрет этот стащить,— продолжал Синегубов с видимым удовольствием, как какую-то заманчивую, едва ли не детективную историю.— Представляешь, ночью! Не тут-то было, Синегубов во фронтовой разведке служил! Я ее, проститутку, выследил, до утра в карцер засадил, а портретик возвернул на его законное место!

— В какой карцер? — удивилась Женя.— Вы уже и карцер успели оборудовать?

— А как же? В государстве без карцера невозможно. Какое это государство, ежели без карцера? Мой карцер — в уборной. Пущай сидит там всю ночь и нюхает. На самого Сталина руку подняла, подлюга!

Когда Синегубов упомянул о старухе, покушавшейся на портрет Сталина, Женя сразу же подумала о Берте Борисовне. Неужели она, всегда восхищавшаяся Сталиным, считавшая его своим кумиром и в этом очень походившая на отца, решилась на такой отчаянный поступок?

— Мне надо поговорить с Бертой Борисовной,— решительно сказала Женя.

— А что с ней говорить? — насторожился Синегубов, почуяв какой-то подвох — Валяется она, тунеядка, можно сказать, цельными днями и ночами на диване, так мало того, провоцирует меня на политику. Только Синегубов — стреляный воробей, его не спровоцируешь, он на провокации не поддается, как товарищ Сталин учит!

Женя переступила порог, даже слегка оттеснив с дороги Синегубова. Он не ожидал такой храбрости, оторопело смотрел на нее.

— Я хочу с ней поговорить,— повторила она и тут же постучала в соседнюю комнату.

— Заходите! — Женя с трудом узнала голос Берты Борисовны и сразу же вошла, плотно прикрыв за собой дверь.

Окно в комнате было зашторено, и в полумраке Женя едва узнала Берту Борисовну. Лицо ее, и без того круглое, совсем расплылось, темные обводья оттеняли глаза, придавая им выражение печали, большая грудь потеряла свою былую упругость, во взгляде уже не было искрометного любопытства.