— Но и тут нас ждут неизбежные перегибы,— посетовал Тимофей Евлампиевич.

— А где и когда вы видели революционную борьбу, если это действительно революционная борьба, без перегибов? Главное, чтобы она была справедлива в своей основе. Вы, конечно, осведомлены, что я часто критиковал теоретические вольности Бухарина, но некоторые его мысли я разделяю и сейчас.— Он произнес это так, будто Бухарин и поныне был жив и с ним можно было и соглашаться и спорить как с живым.— Он утверждал, что мы создаем такую цивилизацию, перед которой капиталистическая цивилизация будет выглядеть так же, как выглядит «собачий вальс» перед героическими симфониями Бетховена.

— Но это произойдет лишь в том случае, если не топтать культуру тоталитарным сапогом,— тут же ввернул Тимофей Евлампиевич.— Пока же у нас было так: чем ниже уровень культуры человека, тем больше у него шансов проникнуть в правящую верхушку.

— Да у вас интеллигентская зависть и интеллигентская спесь,— парировал Сталин.

— Тот же Бухарин заявлял, что мы будем штамповать интеллигентов и вырабатывать их как на фабрике. И таких «интеллигентов» уже столько наштамповано! А истинные интеллигенты — изгои и страдальцы. Я солидарен с Бердяевым, который говорил, что судьбу народа выражает гений.

— Гений редок,— желчно сказал Сталин.— Вот, к примеру, Шолохов… Тут как-то товарищ Фадеев плакался мне в жилетку, жаловался на своих писателей. И такие, мол, они и сякие. Пришлось ему прямо сказать, что у товарища Сталина других писателей нет,— Он поднял бокал с вином.— Вы, товарищ Грач, совсем мало стали пить, даже не требуете своего любимого коньяка. Что у вас нового в жизни? Какие личные проблемы вас одолевают?

Сталин не мог не заметить, каким хмурым, печальным и отрешенным сделалось изрядно постаревшее за эти годы лицо Тимофея Евлампиевича.

— Проблемы у меня, Иосиф Виссарионович, те же, что и у многих миллионов наших людей,— скорбно ответил он, чувствуя, как его опора — мысли о диктатуре и демократии покидают его, оставляя наедине с реалиями жизни.— Наш дом тоже посетила беда — сын мой получил извещение: его жена, которая благодаря вашему содействию была в свое время отправлена на фронт, пропала без вести. Представляете, какой удар для сына, для моей внучки и конечно же для меня. Мы даже скрыли эту горькую весть от девочки, и она часто бегает на Белорусский вокзал в надежде встретить мать.

— Однако сообщение о том, что ваша сноха пропала без вести, еще не означает, что она погибла.— В голосе Сталина прозвучали нотки утешения.— Поэтому, если следовать житейской логике, не следует терять надежды.

— Спасибо на добром слове, Иосиф Виссарионович, хотя это и слабое утешение.

Сталин с сочувствием посмотрел на Тимофея Евлампиевича:

— Знаете такую народную мудрость: ложь во спасение? Бывают обстоятельства, когда ложь оказывается во сто крат сильнее и нужнее правды. Хотите пример? Когда шла война в Испании, Илья Эренбург разъезжал там с кинопередвижкой по частям республиканцев и крутил им для поднятия духа фильм «Чапаев». Кстати, превосходный фильм, наша советская классика. И вы знаете, что фильм этот заканчивается тем, что Чапаев тонет в реке. Так вот, Эренбург взял да и вырезал из киноленты финальные кадры. И получилось, что Чапаев не тонул. Ложь? Смотря как это оценить. И что бы могло дать такой заряд оптимизма и веры в победу, как не эта заведомая ложь? Иными словами — ложь во спасение.

Заметив, что Тимофей Евлампиевич крайне рассеянно слушает его, Сталин продолжил:

— Я хорошо помню вашу сноху. Кстати, мне довелось вручать ей медаль «За отвагу». Это было в Дедовске, под Москвой, в декабре сорок первого года. Имейте в виду, что она, как награжденная боевой медалью, считается отныне полностью реабилитированной.

— Спасибо, Иосиф Виссарионович,— растроганно отозвался Тимофей Евлампиевич, пытаясь унять нервную дрожь.— Сын мне рассказывал… Он был так рад за нее, так счастлив! Он у меня однолюб, Лариса Степановна — первая и последняя женщина, которую он любил и любит.

— Ваш сын — настоящий советский человек,— с одобрением сказал Сталин,— Он действительно однолюб — и по отношению к женщине, и по отношению к нашей партии. Он никогда не сможет стать перевертышем. На таких держится наше государство. Мы думаем предложить ему работу в Центральном Комитете нашей партии, он того заслуживает.

— Это высокое доверие, товарищ Сталин, но, боюсь, он не возрадуется такому предложению. Его любимое дело — журналистика.

— А в нашем боевом штабе — Центральном Комитете — очень нужны хорошие, преданные партии журналисты,— Сталин сразу же отвел попытку Тимофея Евлампиевича отстоять сына от его перехода на административную работу,— Кажется, я уже утомил вас своими разговорами. Что поделаешь, хоть какое-то спасение от одиночества,— развел руками Сталин,— Я дам поручение товарищу Берия навести о вашей снохе справки. А вы, товарищ Грач, возьмите себя в руки. Теперь, после нашей великой победы, грешно ходить с мрачным лицом. Вернется ваша сноха, обязательно вернется!

Стараясь воодушевить Тимофея Евлампиевича, Сталин не лукавил: Берия скрывал от него все, что касалось судьбы Ларисы.

— Возможно, товарищ Грач, это наша с вами последняя встреча,— прощаясь с Тимофеем Евлампиевичем, сказал Сталин с несвойственной ему грустью.— Спасибо вам, что не кривили душой и не скрывали своих убеждений, как это делают многие мои так называемые друзья. Все пространство вокруг меня наводнено льстецами, лицемерами, подхалимами и двурушниками. Разве можно им верить? Они ждут не дождутся, когда товарищ Сталин уйдет в мир иной. Но они не дождутся!