«Хоть три дня, да мои,— подумала она,— а там видно будет».

— Хорошо,— сказала Лариса,— я подумаю.

Берия расплылся в улыбке:

— Итак, я жду вас через три дня, о времени приема вам сообщат. Рассчитываю на то, что вы будете благоразумны и сделаете правильный выбор.

Вошел помощник — тоже грузин. Берия произнес несколько отрывистых фраз на грузинском языке. Помощник ответил ему так же отрывисто и гортанно.

— Прошу со мной,— сказал помощник Ларисе.

Лариса встала и медленно, пошатываясь как на палубе корабля, пошла к выходу, зная, что Берия пристально смотрит ей вслед.

…Москва сейчас показалась ей совсем другой, совсем не той, в которой она жила до своей ссылки. Оказывается, меняются и порой становятся неузнаваемыми, особенно после продолжительной разлуки с ними, не только люди, но и города, и улицы, и дома. А может, это впечатление складывалось у нее теперь потому, что тогда, когда ее выдворяли из Москвы, стоял май, стояла весна, а сейчас в город уже пришла осень — с бодрящим ветром, золотым ворохом опавших с деревьев листьев, смутной тревогой и печалью.

Вот и Лялин переулок. Кажется, здесь совсем ничего не изменилось. Сейчас, еще минута, другая, и она, преодолев ступеньки лестницы, по которым еще недавно взбегала одним махом, увидит их, таких родных, таких любимых ею людей, самых дорогих на всем белом свете…

— Подождите в машине, я справлюсь,— сказал сопровождающий, швырнув на тротуар недокуренную папиросу. Он был раздражен то ли оттого, что принужден исполнять столь несерьезную в его положению миссию, то ли оттого, что не успел выкурить свою папиросу.

Вернулся он быстро.

— Ваш муж пошел за дочерью в школу,— еще раздраженнее буркнул он.— Я должен передать вас мужу.

«Видимо, так распорядился Берия,— подумала Лариса.— Вручить меня Андрею, чтобы с этой минуты муж отвечал за меня… Боже мой, моя доченька, моя Женечка уже школьница!»

— Простите,— обратилась Лариса к сопровождающему,— какое сегодня число?

— Первое сентября,— удивленно ответил он и посмотрел на Ларису как на дурочку.

«Первый звонок, первый урок! Тебе же говорил Берия! Какое событие для моей Женьки!»

Школа была неподалеку, и возле ее подъезда Лариса сразу же увидела Андрея. Уроки, видимо, еще не кончились, и он стоял, глубоко задумавшись, одетый в плащ и с кепкой на голове. Он бросил мимолетный взгляд на подъехавшую «эмку» и отвернулся, глядя, как на уже опавшем клене трепещет на ветру одинокий золотисто-багряный листок.

Лариса во все глаза смотрела на то, как сопровождающий быстрым, по-военному четким шагом подошел к Андрею и показал ему вынутый из нагрудного кармана документ. Андрей побледнел и отшатнулся, вероятно подумав о том, что его хотят арестовать. Сопровождающий кивнул бритой головой на стоявшую поблизости машину и что-то сказал. Андрей недоверчиво пошел вслед за ним.

Сопровождающий распахнул дверцу, и Андрей, наклонившись, увидел Ларису, чувствуя, как холодеет его сердце точно так же, как тогда, когда Ларису уводили от него в проклятый первомайский день. Лариса вышла из машины и упала Андрею на грудь.

— Моя миссия закончена,— сухо сказал сопровождающий.— Обо всем вы предупреждены. Я не прощаюсь.

Он вскочил в машину, и она тотчас же, взревев мотором, скрылась за углом школы.

— Неужели это ты? Неужели ты? — задыхаясь от счастья, он повторял и повторял свой странный вопрос.— Это ты?

— Я, это я.— Лариса боялась, что потеряет сознание и Андрею придется нести ее на руках.

И в этот момент раздалась заливчато-радостная трель школьного звонка.

— Пойдем, скорее! — возбужденно воскликнул Андрей.— Сейчас выйдет Женечка!

Андрей обнял Ларису за худые плечи и повел к дверям школы. Из них уже вырывались с хохотом, визгом и криками стайки мальчишек и девчонок с черными ученическими портфельчиками в руках. Детей было много, казалось, они бесконечно будут выбегать из дверей, но Лариса и в этом сумасшедшем потоке сразу же приметила свою Женю, едва она только показалась на крыльце. Она кинулась к ней порывисто и стремительно. Женя не успела опомниться, как уже оказалась в руках незнакомой, как ей показалось в первый момент, женщины, и, испугавшись этого, попыталась вырваться. Но Лариса прижимала ее к своему телу все крепче и крепче: теперь никакие силы не смогли бы их разъединить.

— Любименькая моя, родненькая моя, счастье мое, солнышко мое! — тихонько причитая, повторяла она все ласковые слова, какие только знала, повторяла как в бреду, как заклинание.

Подойдя к Андрею, Лариса опустила Женю на землю, и та сразу же дико вскрикнула, боясь ошибиться в своей догадке:

— Мамочка! Мамуленька! Ты вернулась?!

— Да, да, вернулась, вернулась…

И ощутила страшную тоску в душе: вернулась, но только на три дня…

Андрей и Лариса стояли обнявшись, не двигаясь с места, стояли, боясь выпустить друг друга из этих нечеловеческих крепких объятий, стояли как и тогда, на платформе Курского вокзала вьюжным декабрем двадцать девятого года. С двух сторон их обтекали стайки ребят, не очень-то спешивших домой из школы.