Наконец мы приехали.

Собственно Криворожьем называлось село; мельница же, куда мы и держали путь наш, была за селом у большого широкого пруда. Благодаря ли влажности, непрерывно проникавшей воздух около воды, но, подъезжая к мельнице, мы, как бы по уговору, испустили радостный вздох. Посреди спаленных нив и тоскливых деревень с полузасохшими ракитами мельница казалась каким-то раем. Густые купы ветел окружали ее со всех сторон и длинным рядом тянулись по плотине. Красные крыши мельничных построек весело выделялись среди сочной и темной зелени этих ветел. Вода подступала к самым постройкам и, горячим блеском сверкая на солнце, под тенью густой листвы отливала изумрудом. Здесь и там, около берегов и посередине пруда, с сонной неподвижностью зеленел камыш.

На мельнице было тихо. Только вода из скрыни, с каким-то меланхолическим журчанием падая на колесо, нарушала эту тишину, да изредка в одном из амбаров глухо стучали толкачи, через долгие перерывы тяжко низвергаясь в ступы.

Не было видно ни души. Правда, при нашем въезде на двор мельницы и при дребезге нашего экипажа высунулась какая-то голова из дверей одного амбара и загремела цепью лохматая собака, но голова снова спряталась, а собака, погремев цепью, отчаянно зевнула и опять скрылась в свое логово.

Тень старых, развесистых ветел скрывала весь двор мельницы. Было свежо и даже несколько сыро. Мы с наслаждением вдыхали этот прохладный воздух, который нам, пекшимся на солнце в продолжение добрых двух часов, казался истой благодатью.

– Ла-за-арь! – наконец воскликнул Гундриков, не вылезая из тарантаса.

Никто не ответил на громкий возглас. Семена Андреича даже зло разобрало.

– Лазарь! Черт! Парамоныч! – закричал он. На этот раз из амбара вылез человек, весь обсыпанный мучною пылью. Он лениво почесал лопатками спину, оправил ремешок на спутанной голове и не спеша пододвинулся к нам.

– Вам кого? – вяло осведомился он. Независимый вид его и совершенное отсутствие какой бы то ни было почтительности почему-то рассердили Семена Андреича.

– Представьте себе, спрашивает, а? – обратился он ко мне, гневно разводя руками, и затем закричал: – Черта нам, дьявола нам нужно, понимаешь, а? свинья, – кому говоришь, кого спрашиваешь? Лазарь где? Где Лазарь?

Пыльный человек слегка подтянулся, но особой предупредительности не обнаружил.

– Это, то ись, вам Парамоныча надоть? – спросил он.

– Да, то ись, Парамоныча нам, – саркастически ответил Семен Андреич, еле сдерживая негодование.

– А Парамоныч в роднике сидит, – равнодушно ответствовал пыльный человек.

– Купается?

– Чай пьет.

– Вот свинья! – сорвалось у Гундрикова.

– Зачем же его в родник-то занесло? – спросил я.

– Жара, от жары спасается.

– Ну, а супружница где?

– Устинья Спиридоновна?

– Да.

– И Устинья Спиридоновна в роднике.

– И она чай пьет?

– И она кушает.

– Ах, дуй вас горой! – плюнул Гундриков и полез из тарантаса.

– Стало быть, и она в воде? – спросил я.

– Как способней. Больше на бережку.

Успокоенные этим «больше на бережку», мы расспросили, где родник, и, отдавши Григорию необходимые инструкции, отправились туда. По уходе нашем со двора мельницы там послышались голоса. Я остановился и прислушался. Один из голосов принадлежал бабе и, видимо, был встревожен.

– Мартишка! – взывал он торопливой скороговоркой, – ай управитель приехал?

– А шут их тут! – флегматично ответствовал пыльный человек, оказавшийся Мартишкой.

– У, оморок!.. Из себя-то пузат?

– Пузо – ничего.

– Сердит?

– Серчал. Ругается здорово.

– Ну, он и есть. Ахти мне окаянной – утятина-то у меня перепрела!.. Куда поперся-то?

– К роднику.

– Один?

– Двое.

– А-а-а… Кто же другой-то буде?

– А шут их тут…

– Какой он из себя-то – рыжеватый? – горячо подхватил бабий голос.

– Рыжеватый-то он рыжеватый.

– Длинноватый?

– Тоже как будто есть…

– Ну, знаю, знаю. Это дьякон с Лущеватки! – затараторила опрометчивая баба.

– Еще чего? – угрюмо оборвал Мартишка бабу и затем, посулив ей некоторую неприятность, медленно поплелся в амбар. Его, видимо, разозлило легкомыслие бабы. Впрочем, не доходя до амбара, он остановился и в свою очередь покликал ее:

– Степах!

– Чего тебе?

– Так перепрела, говоришь?

– Утятина?

– Утятина.

– Ох, перепрела!