— Чем богаты, тем и рады, братья-славяне! — Бредунов глянул на Савелия. — Ладно, Цукерман, подгребай давай. Простим друг другу старые обиды… — Он подобрал с полу костыль и ловко бросил его Савелию.

Помедлив немного, Савелий поднялся и пошел к кровати Бредунова. Следом за ним, привлеченные таким богатством, потянулись остальные ходячие, прихватывая с собой кружки и стаканы, весело спрашивали:

— Это всех штрафных так-то в госпиталь провожают?

— Ага, в качестве компенсации за приговор трибунала! — отвечал Бредунов, выразительно глядя на Цукермана.

— Хорошо живут штрафные, позавидуешь.

— А як же! — весело подхватил загипсованный Сагайдак. — Воны ж обиженные, а обиженных на Руси страсть як любят!

— Сестрички тут не лютуют? Начальству стучать не побегут? — на всякий случай спросил Бредунов, зубами выдергивая из горлышка бутыли кукурузный огрызок.

— Не-не, девчата тут с пониманием, — успокоил его один из шахматистов.

Через час вся палата была уже основательно навеселе. Кто-то раздобыл гитару, и Микола Сагайдак рвал струны, надрывно выводя:

Дывлюсь я на нэбо тай думку гадаю,

Чому я не сокил, чому не летаю,

Чому мэне, Боже, ты крылив не дав,

Я б землю покинув тай в нэбо взлетав…

Голос поющего бился о стены палаты, вырывался в открытое окно, и скоро в маленьком скверике перед госпиталем собралась толпа ходячих раненых. Они слушали, и лица их были полны печальных мечтаний.

Еще дрожали струны, когда певец замолк, тяжело вздохнул. Бредунов улыбнулся, хлопнул Миколу по загипсованной ноге:

— Не, старина, не надо нам грустить! Давай другую! Нашу! — Бредунов вскочил, сделал круг по палате, запел:

Крутится, вертится шар голубой!

Крутится, вертится над головой!

Крутится, вертится, хочет упасть,

Кавалер барышню хочет украсть!

И все раненые в палате, в том числе и Савелий, дружно подхватили:

Где эта улица, где этот дом,

Где эта барышня, что я влюблен?

А вот эта улица, вот этот дом,

Вот эта барышня, что я влюблен!

Дверь в палату распахнулась, вбежали сразу две медсестры, всплеснули руками:

— С ума сошли, бессовестные! Весь госпиталь подняли!

Бредунов подскочил к одной из сестер, подхватил за талию и закружил по палате, громко напевая, и гитарист тут же подхватил мелодию:

Моя любовь не струйка дыма,

Что тает вдруг в сиянье дня,

Но вы прошли с улыбкой мимо

И не заметили меня!

И вся палата снова дружно подхватила:

Вам возвращая ваш портрет,

Я о любви вас не молю,

В моем письме упрека нет,

Я вас по-прежнему люблю!

Медсестра наконец вырвалась из объятий Бредунова, оправила халат, топнула ножкой. Лицо ее раскраснелось и стало еще привлекательнее, круглые серые глаза сверкали:

— Я коменданту пожалуюсь! Немедленно прекратите!

— Галочка, миленькая, разве можно прекратить радоваться жизни!

— Это хулиганство, больной! Это нарушение госпитального режима!

Вторая медсестра, темненькая, с черными испуганными глазами, стояла у дверей, лукаво улыбаясь, и теребила белый поясок халата.

Савелий Цукерман быстро налил в стакан самогону, подскакал на одной ноге к Гале, протянул стакан:

— Богиня! Глоток нектара! За победу!

— Ого, Абраша… да ты гусар… — изумленно протянул Бредунов.

— Слушай, Ванек, с мордой, что пенек, еще раз назовешь меня чужим именем, получишь в морду, — обернувшись к Бредунову, тихо проговорил Савелий и снова повернулся к медсестре. — Галя, не сердитесь! Ведь благодаря вашим заботам и стараниям мы такие веселые! И скоро уйдем на фронт!

И у Гали не было сил отказаться. Она взяла стакан, оглянулась на подругу. Тут верх сообразительности проявил Бредунов — он кинулся к тумбочке, налил второй стакан и бросился к другой медсестре: