— Может, такие разговоры и ведутся, — спокойно отвечал Твердохлебов, — только вот беда, гражданин майор, я этих разговоров не слышал.

— Не слышал или делал вид, что не слышишь? — Нахальные, блестящие от алкоголя глаза особиста смотрели в упор.

— Не слышал, — повторил Твердохлебов.

— Вот тут я как раз тебе и не верю, гражданин комбат.

— Почему?

— А меня так в ЧК учили — кто хоть раз в плен попал, родине изменил, тому верить нельзя. Проверять можно, а верить нельзя! — Майор налил из бутыли в стаканы самогона, поднял свой стакан. — Ну, давай еще по одной. Хорош самогон, свекольный, что ли?

— Вроде свекольный…

— В этих местах его хорошо варят… Вот ведь незадача, — усмехнулся Харченко. — Сколько ни боролись с самогоноварением, а гонят и гонят, сукины дети!

— А мы пьем и пьем, — усмехнулся и Твердохлебов. — Не справилась, выходит, советская власть.

— На войне послабление сделали. Всему свое время — придушим и самогонщиков.

И выпили опять. Закурили. Харченко вновь сел на своего конька:

— Ты для чего командовать штрафниками поставлен? Чтоб знать, чем каждый солдат дышит. С какими мыслями встает и с какими спать ложится. А через тебя и я это должен знать. А потому придется тебе, Василь Степаныч, регулярно докладные мне писать. Об атмосфере и обстановке, и кто в чем замечен.

— Доносы, стало быть? — спокойно спросил Твердохлебов.

— Не доносы, а своевременные сигналы, — поморщился Харченко. — Другие комбаты пишут и ничего, морды не воротят. А ты у нас, выходит, особенный?

— Я — штрафной, — просто ответил Твердохлебов.

— Значит, и спрос втрое. — Харченко посмотрел на светящийся циферблат больших круглых часов, поднялся из-за стола. — Засиделся я у тебя. Будем считать, политбеседу провели.

— Будем считать… — развел руками Твердохлебов.

Всю ночь они шли через лес. Изредка Глымов останавливался, освещал карту в планшетке фонариком, звал:

— Слышь, Муранов, глянь-ка… правильно топаем?

Павел Муранов смотрел на компас, сверялся с картой:

— Правильно… Скоро линия фронта должна быть.

— Когда скоро?

— Днем подойти должны. Придется еще одну ночь в лесу коротать…

И снова глухо шумели ветви кустарника, раздвигаемые руками, слышались смутные шаркающие шаги, тихое покашливание. Шли молча, гуськом, ориентируясь на затылок друг друга. Где-то в лесной глубине громыхнул выстрел, истошно прокричала ночная птица. Бойцы замерли, долго стояли неподвижно.

— К-кто это? — заикаясь, спросил Леха Стира.

— Крокодил сиамский, — пробурчал Глымов. — Топай давай…

— Нет, правда, кто это так по-человечьи?

— Выпь ночная… птица такая есть.

— А филин страшней ухает?

— Еще услышишь. Смотри, от страха штаны не намочи.

На исходе ночи забрались в самую буреломную чащобу, разожгли небольшой костер, ножами вскрыли банки с тушенкой, торопливо поели, откусывая большие куски хлеба.

— Дрыхнуть нам тут до утра, — сказал Глымов, закапывая пустые консервные банки в неглубокую ямку. Аккуратно присыпал землей, заложил кусками дерна. — Стира и Муранов на карауле, остальные — бай-бай. Меняемся через два часа.

— Э-эх… — вздохнул Глеб Самохин, расстилая поближе к горячим углям бушлат, — а мужики сейчас небось баб по сеновалам щупают… а кто и на мягкой перине устроился…

— Кого там щупать-то? — отозвался Родион Светличный. — Одни скелеты.

— Не скажи, — улыбнулся Жора Точилин. — Одна такая пухленькая была… конопатенькая!

— Раз пухленькая, значит, ее немцы до нас употребили, — добавил Леха Стира, тасуя колоду карт.

— А у тебя одна только пакость на языке, картежная твоя душа, — пробормотал осуждающе Антип Глымов. — А ну, брысь отсюдова в караул!

Догорающие угли костра засыпали землей. Стало темно — ни зги. Разведчики укладывались спать, сопели, вздыхали. Муранов и Леха Стира устроились с краю, каждый уставился в темноту широко раскрытыми, невидящими глазами. Хотя у Лехи глаза были кошачьи и он хорошо видел карты, которые тасовал, как заведенный.

В медсанбате хирург в грязном окровавленном халате, с мощными волосатыми ручищами, тоже перепачканными кровью, делал операции, словно орехи щелкал.

— Следующего давайте.

На топчан, весь в пятнах крови, положили очередного раненого. Тот глухо стонал, стиснув зубы и закрыв глаза. Голова и грудь его были перетянуты грязными бинтами.

— Терпи, браток, — грубоватым голосом говорил хирург. — Анестезия кончилась.

— Это штрафник, — шепнула сестра. — Одиннадцатой армии, полк Ефремова…