— Что это? — спросил Лыков, беря бумагу.

— Список бойцов штрафного батальона, дела которых рекомендую пересмотреть и вернуть в действующую армию в прежних званиях… которые в бою вели себя достойно и, можно сказать, кровью искупили свою вину перед родиной, — проговорил Твердохлебов.

— Да ты садись, комбат, садись, чего стоять-то? — сказал Телятников.

Твердохлебов присел за стол.

— Что-то быстро они у тебя вину искупили! — усмехнулся Харченко.

Генерал Лыков прочитал список, покачал головой: — Щедрый ты мужик, Твердохлебов… — Лыков взял карандаш, вновь пробежал список глазами, спросил: — Вот, к примеру, Дронский Семен Яковлевич. Кто такой? Я имею в виду, статья какая?

— Пятьдесят восьмая, пункты А, Б и В.

— Ого! — вновь усмехнулся майор Харченко. — Полный букет!

— До ареста в тридцать восьмом был командиром полка, — продолжил Твердохлебов, словно не слышал реплики Харченко.

— Ну, и что? — спросил Харченко. — Обратно командиром полка его порекомендуешь?

— В бою проявил себя отлично. Жизни не жалел. Ранен в грудь и руку, — упорно продолжал Твердохлебов.

— Хорошо, — сказал Лыков. — Передам в штаб Рокоссовского. Ну, а вот этот… Глымов Антип Петрович… статьи сто четырнадцатая, сто восемьдесят первая и вторая… Это что за статьи? — Лыков посмотрел на Харченко.

— Вооруженный разбой, бандитизм, хищение государственной собственности в особо крупных размерах, убийство, — усмехаясь, пояснил майор. — Черт подери, кто его только из лагеря выпустил?

— Назначен мною командиром роты. В бою вел себя геройски, — стоял на своем Твердохлебов. — Поднял роту в атаку. Когда на минном поле люди стали подрываться…

— Много подорвалось-то? — спросил Телятников.

— Больше сотни. Люди легли, и я не мог поднять их в атаку. Глымов поднял и первым шел по минному полю.

— И не подорвался? — недоверчиво спросил Лыков.

— Живой, — ухмыльнулся Твердохлебов.

— Вот судьба-индейка! — улыбнулся Телятников.

— Н-да-а, судьба… — протянул генерал Лыков, и карандаш решительно вычеркнул фамилию Глымова из списка. — Такому человека убить, что раз плюнуть. И ты это должен знать, Твердохлебов. Такие не перевоспитываются. Дай ему волю — опять грабить и убивать пойдет. Кто там у нас следующий? Кожушанный Сергей Остапович… Статья сто восемьдесят первая, сто девяносто третья и девяносто вторая…

— Та же песня, — сказал майор Харченко. — Разбой, бандитизм, убийство…

— Ну что ж… — Рука Лыкова уверенно вычеркнула фамилию Кожушанного. — Та-ак… Муранов Виктор Анд-реич, статья пятьдесят восьмая.

— До ареста в тридцать седьмом был членом парткома Харьковского тракторного завода, — снова начал Твердохлебов.

— Хватит, заранее знаю, что ты скажешь, — прервал его генерал. — Ладно, отправим в штаб Рокоссовского — пусть они выносят окончательное решение.

— Окончательное решение будет выносить коллегия НКВД, — вставил майор Харченко.

— Воробьев, Иконников… Бартенев… Бредихин… Бергман… Какой Бергман? — поднял Лыков глаза на Твердохлебова.

— Не знаете, кто такой Бергман, товарищ генерал? — весело спросил майор Харченко. — Еврей!

И все засмеялись. Твердохлебов, насупившись, молчал.

— Ладно, уважим Бергмана, — отсмеявшись, сказал Лыков.

— Бергман убит, — сказал Твердохлебов. — Погиб в рукопашной в немецких окопах. Дрался геройски…

— Ну тебя к чертям, Василь Степаныч, зачем мертвых-то в список включать?

— Чтобы посмертно реабилитировали.

— Да ему теперь до фонаря, реабилитируют его или нет, — поморщился майор Харченко.

— Ему — да, а его родственникам — нет. Дочь у него взрослая… жена… мать с отцом — старики. Они ведь даже карточек продовольственных не получают.

— Ладно, будем ходатайствовать о посмертной реабилитации, — кивнул Лыков.

— Много у тебя этих Бергманов в списке? — усмехаясь, спросил майор Харченко.

— Четверо…

— Какой длинный список накатал, Василь Степаныч, черт-те что! До ночи разбирать будем, что ли? У меня по дивизии других дел мало?