— Метра два с половинкой будет, — закончил фразу Глымов. — С обмундировкой, да с автоматом, да с гранатами — человек враз потонет.

— А пушки?

— Про пушки и говорить нечего, — махнул рукой Балясин.

— Ох, братцы, вас послушать, так голяком переправляться надо, — сказал с досадой Шилкин.

— Вон наш Жуков стоит — он все уже решил, как надо, — усмехнулся Глымов.

— Не, не Жуков… Рокоссовский, — улыбнулся Балясин.

Ночью работы не прекращались. Стучали топоры, визжали пилы, слышались крики:

— Поберегись!

И с шумом падало дерево, глухо ударяясь о землю, летели в стороны обломки сучьев. В глубине леса раздался истошный крик — это поваленное дерево ударилось обрубленным комлем о землю, комель подпрыгнул и со страшной силой ударил оказавшегося рядом штрафника. Того отбросило метров на десять, и на землю он упал уже мертвый. Подбежавшие люди только и смогли, что закрыть ему глаза.

— Повезло, — сказал кто-то. — Сразу отошел, не мучился…

— Что встали! — заорал издалека ротный. — Давай за дело! Я один, что ль, сучья обрубать буду?!

— Как рубить-то? — спросил еще кто-то. — Темень уже — не видать ни хрена.

— А вот так и рубить! Не бойсь, не промахнешься! А промахнешься — в медсанбат отправят, опять хорошо! Костров не разжигать! Давай! Давай!

В блиндаж Твердохлебова ввалился рослый мужик в офицерской шинели без погон, в шапке, в начищенных сапогах.

— Кто тут комбриг будет? — громко спросил он, приглядываясь к штрафникам, сидевшим за столом.

— Я буду, — ответил Твердохлебов. — Никак артиллерия прибыла?

— Она самая. — Мужик прошел к столу, по очереди стал здороваться со всеми за руку, повторяя: — Воронцов Тимофей… Воронцов Тимофей… Воронцов Тимофей.

— Сколько пушек прибыло? — спросил Твердохлебов.

— Двадцать одна сорокапятка. Я командиром буду.

— В каком звании ходил, Воронцов?

— Ходил в капитанах, — улыбнулся Воронцов, погладив короткие щегольские усы. — Сказали, плацдарм возьмем — майором стану.

— Чего так мало? — оскалился Балясин. — Лучше сразу — в генералы.

— Да я не против, можно и в генералы, — вновь улыбнулся Воронцов и тут же спросил: — Плоты видел — они выдержат? Пушки-то тяжелые.

— Должны выдержать, — ответил Твердохлебов. — Садись. Мы как раз мозгуем сидим, как завтра начнем…

Воронцов подвинул себе табурет, сел между Глымовым и Балясиным, положил шапку на стол, и лицо его, несмотря на щегольские усики, мгновенно стало серьезным, даже сердитым…

Рассвет еще не наступил — медленно синела, светлела ночная темень, — а весь берег уже пришел в движение. Солдаты, как мухи облепив деревянные плоты, тащили их к реке, тянули за веревки. Плоты спихивали в воду, канатами удерживая их у берега, укрепляли настилы и по ним вкатывали пушки. Один плот — одна пушка. Колеса со всех сторон обкладывали «башмаками» — скошенными поленьями, привязывали веревками к крючьям, заблаговременно вбитым в доски.

Твердохлебов наблюдал за погрузкой с косогора. Рядом стояли Воронцов, Глымов, Балясин, другие командиры и чуть поодаль — отец Михаил. На нем была темная ряса, надетая поверх телогрейки, на груди в рассветном воздухе блистал крест.

— Отец Михаил, а крест у тебя вправду золотой? — спросил бывший капитан Воронцов.

— Теперь я понял, за что тебя разжаловали, — ответил отец Михаил.

— За что же, интересно? — улыбнулся Воронцов.

— За то, что дурацкие вопросы задавать любишь, — сказал отец Михаил.

— Не дай бог немец ударит сейчас по берегу из минометов — всех положит, — пробормотал Твердохлебов.

— Не каркай, Василь Степаныч, — возразил Воронцов. — Немец сейчас дрыхнет без ног и во сне голых фройлен видит.

— Лучше скажи, когда наркомовские наливать людям будем? — спросил Глымов.

— На всех-то и по капле не хватит, — ответил Твердохлебов.

— Сколько хватит, столько и выпьют.

— А может, не надо? — спросил Шилкин.