— Что же он такое нехорошее сказал? — усмехнулся Глымов.

— Он сказал… твою мать… Мне сказал! Про мою мать! Я хотел сначала застрелить, но потом… просто в морда дал!

— Сильно дал? — поинтересовался Чудилин.

— Сильна. Сказали, челюсть сломал. Лежал долга, совсем не двигался, — ответил Ахильгов.

— Понял, Федор? При этом человеке матюкайся осторожнее, — скаазал Глымов Чудилину. — Не ровен час, застрелит. Или челюсть сломает.

— Послал бог попутчика, — вздохнул Чудилин.

— Ладно, пора. Не тужи, Ахильгов, в штрафниках тоже люди служат. — Глымов поправил ремень на телогрейке, пробежался пальцами по гранатам, висевшим на поясе, проверил штык-нож, сдвинул за спину автомат и пополз в темноту.

Он полз медленно, осторожно ощупывая руками каждый встречный бугорок, холмик, каждое подозрительное место. Иногда он вдруг резко сворачивал в сторону, Ахильгов, и Чудилин сворачивали за ним. Время от времени с немецкой стороны взлетали осветительные ракеты, на минуту зависали в небе, шипя и разбрызгивая искры, и, освещая поле мертвенным белым светом, краснели, медленно гасли и падали… Через минуту вновь глухо бухали выстрелы, и снова взлетало с десяток ракет. Разведчики замирали, выжидали. Когда наступала темнота, ползли вперед.

Конец нейтральной полосы обозначился колючей проволокой. Лежа на спине, Глымов подполз под ряды колючки, стал перекусывать ее большими кусачками. Чудилин и Ахильгов отгибали проволоку в стороны, расширяли лаз. В этот лаз и проползли, и двинулись дальше, до следующего колючего ряда.

И снова Глымов работал кусачками. Снова взлетали осветительные ракеты, освещая поле, гасли, падая…

Миновали три ряда проволоки и поползли к окопам.

Глымов остановился, жестом подозвал к себе товарищей.

— Место запомнили? — спросил Глымов.

— Примерно, — ответил Чудилин, оглядываясь назад.

— Запомнил, — ответил Ахильгов.

— Расползаемся. Каждый добывает языка в одиночку, поняли? Встречаемся через три часа. Сверим часики. На моих час ноль-ноль.

— Столько же, — ответил Чудилин.

— У меня десять минут второй час. Сейчас поправлю, — сказал Ахильгов.

— Не опаздывать. Ежели с языком не получится, вертайся сухим, но вовремя. Поняли?

— Что такое сухим? — спросил Ахильгов.

— Один возвращайся.

— Поняли, — ответил Ахильгов.

— Тогда с богом… — И Глымов пополз влево и скоро растаял в темноте.

— Ну, бывай, мужчина гор, — вздохнул Чудилин и пополз вправо.

Ахильгов посмотрел ему вслед, потом пополз вперед.

Он дополз до кромки окопа, подождал, прислушиваясь, и осторожно заглянул в окоп. Никого. Ахильгов вжался в сырую землю, словно окаменел. Где-то вдалеке слышались голоса, обрывки непонятной речи. Один за другим захлопали выстрелы, и в черное небо взмыли белые шарики ракет, заплясали над полем.

Ахильгов ждал. В окопах было по-прежнему тихо. Он попытался посмотреть на часы, но так и не смог понять, сколько времени, — темень стояла непроглядная. Достал из-за пазухи фонарик, на мгновение включил, накрывшись полой шинели, и тут же выключил. Ахильгов стал замерзать, дул на окоченевшие пальцы, сжимал их, разжимал… И вдруг послышались шаги, негромкое покашливание. Ахильгов осторожно выглянул — по ходу сообщения шел солдат в шинели и каске, с автоматом, висевшим на ремне на шее. Замерзшие руки солдат засунул глубоко в карманы шинели.

Ахильгов весь сжался и, когда немец поравнялся с ним, как кошка, бесшумно метнулся вниз, обеими руками схватил немца за горло и повалил, сдавливая горло сильнее. Немец дергался, размахивал руками, стараясь ударить Ахильгова в лицо, потом рука его метнулась к кинжалу на поясе. И тогда Ахильгов сорвал с солдата каску и с силой ударил его по голове. Немец потерял сознание. Ахильгов торопливо огляделся, поднял безжизненное тело, взвалил на плечо и, с трудом поднявшись, перекинул через бруствер окопа. Потом быстро связал немцу руки за спиной, тряпкой заткнул рот, надел на него каску, снял с ремня кинжал, две гранаты, забрал автомат. Снова огляделся — было тихо.

Тогда Ахильгов прополз немного вперед, потом за ремень подтащил к себе немца. Снова прополз вперед и снова подтащил. Так и передвигался с черепашьей скоростью, но, тем не менее уходил все дальше и дальше от немецких окопов. От толчков немец очнулся, замычал, заупирался. Ахильгов встряхнул его за отвороты шинели, сделал страшные глаза и поднес к горлу штык-нож.

— Будешь кричать — зарежу, — свистящим шепотом пригрозил он и по-пластунски двинулся вперед, волоча за собой немца. Лицо его было мокрым от пота, он громко, взахлеб дышал. Осветительные ракеты регулярно взмывали в небе, и Ахильгов прижимал немца к земле, наваливался на него сверху.