На Гитлере был коричневый френч с накладными карманами и отложным воротником, на рукаве красная повязка с черной свастикой в белом круге. Наряд дополняли такого же цвета бриджи и черные хромовые сапоги, поскрипывающие подошвами при каждом шаге.

Сталин одет был точно так же, не было лишь повязки на рукаве, и полувоенный костюм его обладал защитным, зеленоватым цветом, да и сшит был не из шевиота, как у фюрера, а из тонкого сукна. Сапоги у вождя были не офицерского покроя, а кавказского типа, мягкие, бесшумные в ходьбе, никакого скрипа, этого товарищ Сталин вовсе не любил.

Вождь ждал фюрера в Грановитой палате. Окруженный со спины членами Политбюро, он почти сливался с ними внешне, но подходивший к нему, широко улыбающийся Гитлер почти материально ощущал ту мощную духовную энергию, которая исходила от кремлевского горца, сильнейшее биополе окружало Сталина, накрывая его непроницаемым колпаком.

Товарищ Сталин не двигался с места. Он видел, как сокращается расстояние между ним и Гитлером. Сейчас расстояние исчезнет, они обнимутся как братья, и длинный путь, который они оба прошли, чтоб встретиться, так, триумфально завершится.

Поездка канцлера в Москву складывалась не сразу и не просто.

Вообще отношения двух этих людей, несостоявшихся художника и поэта, но превратившихся в вождей, которые заставили говорить о себе весь без исключения мир, их личные связи, симпатии и взаимоотталкивающие факторы поведения, не поддавались какому-либо вычислению, логическому обоснованию.

Сталин, который не придавал значения «пивному путчу» 1922 года, считая его скверным анекдотом, и использовал грехи нацистов в пропагандистских целях, противодействуя германской социал-демократии, через пару лет после прихода Гитлера к власти стал склоняться к мысли, что эту силу можно успешно использовать против традиционных буржуазных демократий Западной Европы.

В 1935 году на заседании Политбюро он сказал: «Именно Гитлер будет для нас тем броненосцем мировой революции, который вспорет брюхо буржуазной Европе! И мы должны сделать все, чтобы возможность прокладывать курс этого корабля всегда оставалась за нами…»

К 1937 году Сталин зауважал Адольфа Гитлера. Не раз и не два заглядывал он в «Майн Кампф» и видел, что ни одной строкой фюрер не угрожал в знаменитой работе России и собственно Советскому Союзу. Да, германский вождь говорил о том, что национальные проблемы должны быть решены за счет восточных пространств и территорий. Но речь при этом шла о непомерно и несправедливо выросшей по Версальскому договору Польше, которой страны-победители, лидеры Антанты передали не только украинские и белорусские земли, но и Галицию, принадлежавшую дому австрийских Габсбургов, и добрую часть собственно Германии. А главное, рейх оказался разорванным на две половины, разделенным чужой землей, и немцы из Пруссии добирались, скажем, до столицы через ненавистный им Данцигский коридор.

Вот сие положение на Востоке и не устраивало Гитлера, на этом он и увлек за собою немцев, грамотно и точно использовав национальную идею. Оседлав ее, он и преодолел барьеры на пути к власти.

В последние годы Сталин регулярно смотрел немецкую кинохронику, каждый раз внутренне, об этом вождь не говорил никому, поражаясь, как фюрер успешно претворяет в жизнь провозглашенные им социалистические идеи. Да-да, заклятый фашист, его первый соперник в испанском конфликте, строил в Германии новое общество, и получалось это у него успешнее, нежели у товарища Сталина, по-европейски солиднее, элегантнее, что ли.

Меры социальной защиты для немецкого рабочего, каждой семье — отдельную квартиру и автомобиль, так называемый «фольксваген», специально сконструированный, удобный и недорогой. Такой по карману любому мастеровому со средним достатком, не говоря уже о крестьянах, которых Гитлер даже не помышлял согнать в коллективные хозяйства.

Особенно задело вождя то обстоятельство, что Гитлеру и его партайгеноссе удалось реализовать кое-какие пропагандистские лозунги, и сделали они это куда быстрее, нежели он сам, не сотрясая страну социальными и экономическими катаклизмами.

Недобро сощурившись, смотрел товарищ Сталин в кинохронике, как германские рабочие заказывают целый пароход и отправляются на Канарские острова, чтобы нежиться в шикарных отелях аж целых три недели. Или идиллические кадры: молодожены, он слесарь, она ткачиха, радостно улыбаясь, получают от херра директора на свадьбе ключи от отдельной квартиры и детскую коляску в придачу.

Конечно, несложно было бы списать сие на примитивную демагогию, политическое трюкачество, витринную философию. Но товарищ Сталин знал: на сознание людей действует не чтение работ Гегеля и Фейербаха, и даже не сочинения основоположников, а именно такая лобовая психологическая атака, которая тем успешнее, чем больше в ней розового пропагандистского колера, популистского глянца.

Народ — нерассуждающая машина, состоящая из винтиков, коих необходимо постоянно смазывать. И проблему смазки товарищу Гитлеру удалось решить куда эффективнее, нежели партайгеноссе Сталину. Последнему стало понятно это довольно быстро, хотя и не без трудностей психологического толка. Отец народов был вынужден признать для себя: Адольф обошел его на пару-тройку кругов, именно Гитлер выигрывает этот заезд.

Но поначалу Сталин попросту не поверил германской кинохронике. Его собственные пропагандисты умели и не такое, они из Соловецкого лагеря и Беломорканала делали рай земной, на их крючки попадались такие недоверчивые зубры как Герберт Уэллс, Бернард Шоу и Лион Фейхтвангер.