Ящер довольно посучил укороченными лапками и как-то совсем по-человечески потер ими друг о друга.

Дальнейший ход его рассуждений был таков. Если находясь в шкуре тираннозавра, некто во мне возмущен людоедским законом о налогооблажении литературного таланта, эрго — смотри, ящер и по латыни усекает! — сей некто имеет к сему творчеству определенное отношение. Конечно, сие существо не читатель, не редактор, не издатель — трем этим категориям до фени заботы, связанные с ограблением тех, кто пишет романы. Значит, тот, кто сидит сейчас в нем, мезозойском хищнике, и есть творец, писатель. А может быть, художник? Нет, судя по ходу размышлений, это скорее всего сочинитель, один из десятитысячного отряда членов Союза писателей, ведь он уже дважды помянул ЦДЛ, куда простых смертных, в том числе и членов иных творческих союзов, категорически не пущают.

Пойдем дальше. Его тревожит грядущая свистопляска, она как юрист — ага, значит, он еще и правовед! — ящер хорошо это понимает, начнется с вступлением драконовского закона в силу, что произойдет 1 июля. Получившие неограниченную власть фискалы Минфина остервенело бросятся травить пишущую стихи и прозу, рисующую, снимающую кино братию.

Видимо, новая система налогооблажения коснется и того, кто сейчас об этом размышляет. Таким образом, из этого следует, что он писатель среднего поколения, ибо на фронтовиков, то есть, почти на все руководство Союза писателей СССР и Российской республики, непотребный закон не распространяется, с участников войны налог не берут вообще. Именно потому литературные генералы эти и не протестуют, не пытаются защитить интересы основной писательской силы, ибо резкое обнищание этой братии, доедающей хилый хрен на постной воде, элитарных карповых и Михалковых не колышет.

«Так, — подумал тираннозавр, — кое в чем мы определились. Писатель среднего возраста, скорее всего прозаик, склонный к незаурядной выдумке и в определенной мере к мистификации. Надо же придумать в романе, пусть и фантастическом, такое!»

Для полного осмысления происходящего ящеру требовалось отождествить внутренний голос с конкретным носителем определенной личности.

«Имя, как твое имя! — воскликнул мезозоец, оглядывая с высоты гигантского роста типичные для мелового периода окрестности и троицу милых великанов-зверушек, которые приходились ему родичами со всех возможных направлений. — Только не у них же спрашивать, в конце концов, какой бес вселился в зверя и отвлек от тех обязанностей, для которых и создали меня в соответствующей эпохе ипостаси…»

Теперь он хорошо понимал: для того, чтобы вступить в интеллектуальную игру с тем, кто навязал ему, то ли тираннозавру, то ли письменнику, как называют писателей на Украине, сочинителю времен перестройки этот парадоксальный, если не сказать абсурдный, спектакль с превращением, надо знать имя владельца этого интеллекта. Ведь у каждого человека есть собственные, только ему известные секреты. Неважно, какие секреты, главное в том, что они строго индивидуальны, никто узнать их не может.

«Если со мной играет некий Метафор, — подумал ящер, — назовем его так, от известного слова метаморфоза, что означает «превращение», то ему не надо читать мои мысли, ибо присущий мне невральный шифр памяти неизвестен никому и разгадать его невозможно… От акта кровосмесительства, на который я было вознамерился с экспериментальной целью, меня отстранила та совокупность нравственных регуляторов, которая управляет поведением этой рептилии, уже не могущей существовать по законам мезозойской эры.

Впрочем, теперь уже ясно, что сама эра и нынешняя ситуация, в которой нахожусь, судя по отмеченным уже мною признакам, фантоматическое действо, которое разыгрывает с моим участием Метафор… Необходимо найти еще некую деталь, известную только мне, ее не может вычислить никакой иной механизм. Но для этого, повторяю, нужно знать имя человека, с которым происходят доисторические чудеса.

Пойду-ка к этой компании. Кажется, у меня и в человеческой ипостаси есть сын и дочь. Может быть, общаясь с мезозойцами, я приду к некоей аналогии и вспомню…»

Ящер вздохнул, развел в стороны верхние конечности и двинулся к собственному семейству.

Он понимал, что его попытка установить истину, доказать самому себе, что мир, в котором оказался, не является настоящим, натолкнется на главную трудность: необходимо действовать в одиночку. Ведь если ты испытываешь подобные ощущения и полагаешь ощущения иллюзией, созданной Метафором, то не должен доверять ни единому существу. Никому, кроме самого себя. Впрочем, о чем он может говорить с ящерами, что доверить существам, обладающим мозгом с кулачок? Он заключен в мир полного одиночества, в котором не в состоянии находиться сразу два разумных вида, ибо два человека не могут видеть один и тот же, пусть и искусственный сон.

Рептилии, к которым он приближался, оставили забавы, и, как показалось отцу семейства, с любопытством рассматривали его.

«Ты вечен, Господи Боже мой, — мысленно произнес слова «Исповеди» блаженного Августина тираннозавр-писатель, — а я подлежу преемственности времен, коих сущность и распорядок непостижимы для меня».

Добраться до ящеров ему не удалось. По дороге к ним он вспомнил вдруг имя, и все исчезло.

Играть с человеком дальше машине уже не имело смысла.

Замещая личности у небольшого племени кочевников, встреченных космическими разведчиками Конструкторов Зла на побережье Средиземного моря, последние руководствовались своеобразной идеей. Они поставили перед собой задачу внедрить в генофонд ломехузов, имеющих человеческий облик, особое сознание, зафиксировать в нем антигуманные принципы нечеловеческой расы носителей Вселенского Зла, о которых весьма красочно и подробно рассказывал замечательный писатель из Калининграда, талантливый Сергей Снегов, в обширной эпопее «Люди как Боги».