Шрифт:
И дальше, уже из Одессы:
«А сколько лиц бледных, скуластых, с разительно асимметричными чертами среди этих красноармейцев и вообще среди русского простонародья, — сколько их, этих атавистических особей, круто замешенных на монгольском атавизме! Весь, Мурома, Чудь белоглазая…».
Здесь представление всего «русского простонародья» как биологически иного подвида, как не ближнего. Это — самая настоящая русофобия.
Цивилизационный конфликт с советским проектом — более глубокий фундамент, на котором вырастали и сословный эгоизм, и социальный расизм части богатого слоя российского общества. Входе модернизации, в Петровские времена, консолидировалась часть элиты, тяготеющая к Западу («западники»). Будущее России они видели как «возвращение на столбовую дорогу цивилизации», а единственной «правильной» цивилизацией считали Запад. Диапазон радикализма этого тяготения был очень широк, однако в моменты больших потрясений происходило сплочение— вплоть до готовности к войне со всеми «почвенными» проектами за «светлое будущее России» как части Запада, хотя бы на его задворках.
С.Б. Веселовский пишет в дневнике в 1917 г.:
«Последние ветви славянской расы оказались столь же неспособными усвоить и развивать дальше европейскую культуру и выработать прочное государство, как и другие ветви, раньше впавшие в рабство. Великоросс построил Российскую империю под командой главным образом иностранных, особенно немецких, инструкторов» [27, с. 31].
Конфликт по поводу альтернатив будущего России резко обострился в период вторжения западного капитала и быстрого развития «импортированного капитализма». Произошло столкновение современного (западного) капитализма с традиционализмом, которое описывал М. Вебер. Это неизбежный социальный, политический и культурный конфликт в ходе модернизации, но в России он был вплетен в особенно сложный клубок противоречий и развивался как элемент большой революции.
Оценивая результаты культурных взаимодействий на стадии зрелости цивилизаций, Н.Я. Данилевский выделяет три возможных случая. Первый — «прополка», или колонизация, состоит в вытеснении местной культуры. Например, индейские племена Северной Америки были вытеснены европейцами с их родных земель и загнаны в резервации, где индейская культура увяла и разложилась. Подобным образом выпалывают с грядок сорняки.
Второй тип взаимодействия— «прививка». Это значит, что зрелые «плоды» иной цивилизации — общественные институты, учреждения, формы быта и искусства — переносятся на почву другой, менее зрелой культуры, подобно тому как генетический материал культурного растения прививается на ствол «дичка» и преображает его. Метафора прививки трактуется негативно — «прививка не приносит пользы тому, к чему прививается», дичок становится средством для черенка.
Третий тип взаимодействия Н.Я. Данилевский сравнивает с «влиянием почвенного удобрения на растительный организм», или «влиянием улучшенного питания на организм животный». При этом перенос знаний, институтов и технологий происходит с их адаптацией к местной культуре — с развитием, но без разрушения ее устоев.
На кого опирается господствующая в конкретный исторический период сила, к каким идеалам она взывает и кого наделяет ресурсами и властью — один из важнейших вопросов, ответ на которые нужен для понимания общественного процесса.
Н.Я. Данилевский предложил концепцию, согласно которой носителем главных черт той или иной цивилизации является культурно-исторический тип [52]. Цивилизация представляется как воображаемый великан, «обобщенный индивид». Н.Я. Данилевский видел в культурно-историческом типе очень устойчивую, наследуемую из поколения в поколение сущность — народ, воплощенный в воображаемом обобщенном индивиде.
В этой концепции важно, что в каждый момент в цивилизации действует один культурно-исторический тип. Другого в данный исторический период в конкретной цивилизации не существует. Это представление об устойчивости культурно-исторических типов развил О. Шпенглер. Он дал метафорическую концепцию неудачных цивилизационных контактов России с Западом («модернизации»), применив термин «псевдоморфозы», взятый из минералогии.
Так называют явление вымывания кристаллов минерала, включенных в скальную породу, а затем заполнения этой пустой формы раствором другого минерала. Он кристаллизуется в «чужой» форме, так что его «внутренняя структура противоречит внешнему строению». Такими были, по мнению О. Шпенглера, реформы Петра Великого, которые загнали нарождающуюся русскую культуру в формы старой, развитой культуры Запада.
В свое время эта концепция подверглась критике русскими философами, а сегодня вновь стала популярной, хотя вся эта конструкция опирается всего лишь на метафору. О любой известной истории цивилизации можно сказать, что она — псевдоморфоз. Эти представления господствуют сегодня в России и у идеологов реформы, и у ее противников. Первые опираются на концепцию «России-как-Европы» и объясняют неудачи реформ ненужным стремлением искать какие-то «свои» подходы и формы (особый путь) вместо точного копирования западных структур. Вторые прямо исходят из модели Данилевского — Шпенглера и называют попытку имитации западных институтов «чужебесием». Но в главном эти крайности сходятся.
История XX в. заставляет отказаться от концепции Данилевского — Шпенглера. И русская революция, и перестройка конца XX в. с последующей реформой показали, что в действительности цивилизация является ареной конкуренции (или борьбы, даже вплоть до гражданской войны) нескольких культурно-исторических типов, предлагающих разные цивилизационные проекты. Один из этих типов (в коалиции с союзниками) становится доминирующим в конкретный период и на поверхности «представляет» цивилизацию.