Дур-рак, клял он себя, какой же дур-рак! Оставить целый арсенал, бесценный неучтенный клад, безо всякой пользы валяться в трухлявом сарае! Слишком, слишком много машин, автобусов, грузовиков ползло по полю в сторону города. Сколько «землемеров» могло вот так собраться вместе, чтобы в открытую штурмовать город? Пятьсот? Не надо себя обманывать, их не пятьсот и даже не тысяча. Против ста стволов и трёх бэтээров гарнизона.

– Конец привала. Бегом-арш!

– Связь, связь, связь… – твердил Вольховский несчастному радисту, уже только что не с головой влезшему в станцию. – Дай мне пеленг, дай мне хоть что-то.

– Товарищ капитан… – на молоденьком сержанте лица не было. – Нет связи! Уровень шума такой, словно рядом РЛС работает.

Лампа дневного света замерцала с неприятным синеватым оттенком. Как в морге, подумал Вольховский. В гарнизоне осталось меньше взвода – всех пришлось выдвинуть навстречу приближающейся с востока угрозе. Бронетранспортёры до времени скрылись среди хозяйственных построек, по дворам предместья, спешившиеся солдаты рассредоточились по огородам. «Два амбара, три сарая», – вспомнил Вольховский слова отце Миклаша.

Из динамика станции лился ровный, чистый, мощный белый шум. Что-то было связано с этим, какое-то воспоминание. Пеленг… Пеленг.

И Вольховский вспомнил. Ещё в училище он слышал, что можно спаять простейшую штуку: один конденсатор, одно реле, всего пять-шесть деталей. Втыкаешь такую заглушку в сеть. На положительной фазе конденсатор заряжается, а в начале отрицательной выплёвывает в сеть накопленный заряд. Очень коротким импульсом, в несколько наносекунд. И так пятьдесят раз в секунду. А здесь, в Тополине, все шестьдесят – евростандарт.

В любую розетку – на кухне, в сарае, под лестницей, дома или на заводе, куда угодно – ты суёшь такую штуку и получаешь глушилку с антенной длиной в сотни метров, а то и в километры – насколько тянутся от твоей розетки до ближайшего трансформатора обычные электрические провода. Точечные импульсы раскладываются по спектру в равномерный фон, белый шум, с мощностью сигнала, недоступной ни одной радиостанции… И такой приборчик быстро не обнаружишь. А если их два? Пять? Пятьдесят?

Вольховский хотел сказать об этом сержанту, но сверху пришёл пронзительный, рвущий уши свист, и пол встал на дыбы, как норовистый конь.

Держась за стену, часовщик Эзра по узкой винтовой лестнице поднялся на самый верх центральной башни замка. Здесь было свежее, чем внизу. Утренний ветер беспардонно трепал одежду.

Эзра прислонил снайперскую винтовку к щербатому белокаменному мерлону и отдышался. Из большой хозяйственной сумки он последовательно извлёк раскладной табурет с матерчатым сиденьем, клетчатый плед, четыре коробки патронов, шерстяные перчатки с обрезанными пальцами. Из сумки выскользнул и упал под ноги старику свёрнутый кусок шелковистой ткани. Эзра, кряхтя, наклонился за ним и убрал обратно.

– Мир не видел такого напыщенного болвана, Эзра! – сказал он, аккуратно усаживаясь на табурет перед смотрящей на юг бойницей, закутываясь в плед и надевая перчатки. – Выклянчить у занятых людей такой серьёзный инструмент!

Он бережно взял винтовку в руки, снял с предохранителя и дослал патрон в ствол. Снял очки, неловко просунул ствол в бойницу, упёрся прикладом в плечо, а глазом приник к окуляру прицела.

Три глубоких заросших бузиной оврага втыкались в Плешин с юга, как вилы в солому. Под сенью серебристых ветвей двигались люди Ишты, лучшие воины из числа «землемеров». Невидимые постороннему взгляду, они беспрепятственно миновали предместье.

Звуки выстрелов с восточных окраин города уже давно слились в сплошную канонаду. На ближнем алтинском хуторе проснулись два миномёта, и снаряды с визгом проносились над оврагами в сторону русского гарнизона.

Ишта раздвинул ветки и осмотрел края оврага. Перекошенные заборчики, чёрные грядки, одуванчики.

Суховраг, так называлась эта лощина, выходил на огороды окраинной улицы, к дровяным сараям и теплицам, обтянутым драным полиэтиленом.

Ишта поднял над головой ракетницу. Белая лампа зависла над южным Плешином.

Изо всех трёх оврагов «землемеры» хлынули в город.

Их встретили.

Полуденный перевал был горным лугом, стометровой полосой ровной земли между двумя грядами – пологой с запада, откуда вышел Тайга со своими бойцами, и более скалистой с востока, уходящей к Пальцам и дальше, в горную часть Алтины. Дорога с севера, из Плешинской Горсти, уходила через перевал на юг и вскоре троилась, расходясь во французскую и итальянскую зоны и опоясывая Горсть снаружи – там и остались бронетранспортёры Тайги.