— Что тут хитрого, — откликнулся Новоселов. — Постаравшись, можно и до смысла докопаться: преднамеренное убийство на законно самостоятельной основе. Надо же!

— А ты думал. Насторожи уши, читаю дальше: «Защитником обвиняемого назначен военно-судебный инспектор Вейзер из военно-полевой комендатуры 749. Представителем обвинения — военно-судебный инспектор Павлик из штаба 201-й охранной дивизии…» Как его произносить: Павлик или Павлик?

— Павлик, наверное. Павлик — это уж что-то по-нашенски. Ковалев читал дальше:

«Дело будет разбираться в здании штаба 201-й охранной дивизии в городе Полоцке 15 мая в 8.00 в первом здании (столовая)». В субботу 15 мая 1943 года в столовой для немецких оккупантов состоялся гнусный нацистский спектакль.

Вызывается свидетельница.

— Назовите свою фамилию, возраст, род занятий.

Сказанное председателем суда старикашка из эмигрантов излагает на русском языке. Старая женщина с болезненно-красными, испуганными глазами отвечает:

— Кусакова Анна. Пятьдесят семь годов. Нигде не працую.

— Кусакова Анна, отвечайте: был ли Алтынов твердым в своей настойчивости, когда лег с вами?

Русское отребье в зале ржет. Судейство ухмыляется и ждет ответа…

В утробе сидящего на передней скамейке Алтынова клокотало бешенство, но избави бог показать это. Запрокинул голову, разглядывал на беленом потолке коричневые разводы сырости.

К судейскому столу подходит вторая свидетельница, сообщает о себе:

— Кузьменко Ефимия. Шестьдесят годов. Працую в калгас… гэто… в селянской абшчыне.

— Что вы имеете сообщить суду по существу разбираемого дела?

Выслушав перевод, рассерженная издевательским допросом Кусаковой, Ефимия начинает задиристо:

— Ночью со сваццяй пошли в поле. У нас там у яме бульба. Казаки трымали нас и привели у веску Шелково. В хаце я познала Алтынова. Гэто ён, — махнула рукой в сторону Алтынова, — з казаками на той неделе собрал калгас… гэтих… селян на сходку в амбар Репиньи Ивановны, амбар зачынили, пасля падпалили…

— Кузьменко, — переводит старикашка председателя суда, — не отвлекайтесь, говорите по существу дела. Что вы знаете об убийстве Латышкиной?

— Я спала на полу. Як стали стрелять, я замотала голову кофтой и ничего не бачыла.

— Судом установлено, что Алтынов лег…

— Ничого не ведаю, ничого не бачыла, — замахала женщина руками. — И не пытайте про такой стыд.

Третий свидетель, четвертый, пятый… Председатель суда Якоби, обвинитель Вейзер, защитник Павлик попеременно изощряются в кабацком остроумии…

Ковалев поиграл желваками, тяжело вздохнул:

— Может, хватит?

— Надо же знать, — возразил Новоселов.

— Тогда сам читай. Меня уже мутит… Бедная Мама-Сима. Слово за словом переложить все это на русский…

— Прочитай, чем закончился сволочной балаган, и на том закончим.

— Снова за подписью командира дивизии генерала Фрея, Под грифом «Секретно»:

«1. Так как благодаря допросу свидетелей обосновано подозрение, что расстрелянная женщина являлась пособницей бандитов, а поддержать дисциплину достаточно путем помещения обвиняемого в рабочий лагерь, от дальнейшего судебного разбирательства этого дела отказаться.

2. Составленный обвинительный акт берется обратно и дело прекращается.

3. Передать в 624-й батальон для сведения обвиняемому. Дальнейшие шаги по увольнению обвиняемого из немецких вооруженных сил могут исходить оттуда».

— Что же изошло оттуда? Уволили? — спросил Новоселов.

— Кого? Кавалера «Бронзового меча»? Юра, господь с тобой. А вот то, о чем говорил тебе вчера. На свет выплывает имя Прохора Мидюшко. В деле есть его рапорт командиру батальона Блехшмидту. Читаю:

«Поскольку должность командира 3-й роты в настоящее время занята, а командир 2-й роты Суханов убит во время прочески леса, прошу вашего ходатайства перед вышестоящим командованием о назначении на вакантное место офицера-казака Алтынова Андрона. Беру на себя ответственность за его дальнейшее поведение».

— В высшей степени странно, — удивился Новоселов. — Лопоухий нарушитель границы Петька Сомов утверждал, что Алтынов всем нутром ненавидел Мидюшко. За что? Вон какая забота о нем.