Даниил Андреевич попросил листок бумаги. Нарисовал на нем круг.

— Вот это Яшмиха, — говорил он, объясняя свои обозначения. — А это — вышка. Тут — северный склон. Внизу — речка наша — Малая Шайтанка. Здесь все лес, и чем ниже, тем он реже. А вот пойма — самое интересное место. От подошвы горы до речки метров сто пятьдесят. Тут гущина невозможная образовалась: сначала березняк, потом черемуха, а у воды — тальник, Вам, конечно, горку следует осмотреть, но я думаю, что они ближе к воде устроились… Метров сто от горы заросли сухие, а дальше — топь до самой воды, там тоже делать нечего… А вот эту стометровую полосу вдоль горы можно осмотреть от самой выемки и вдоль по речке, насколько сумеете пройти…

Поблагодарив Вершкова, Федор отпустил его, оставив план у себя.

Федор поднялся в пять утра и узнал, что Колмаков и Бадьин уже ушли.

Старшина, предложив завтрак, сообщил, что его отряд готов выступить.

В восемь подразделение вышло к геодезической вышке. Федор развернул листок бумаги с планом Вершкова. Посоветовавшись со старшиной, решили осмотреть северный склон от поселка до выемки, а потом пройти обратно по зарослям в пойме речки.

Развернулись в цепь с интервалом на видимость друг друга. Старшина был крайним справа, Федор — слева.

За час с небольшим медленно прошли склон до выемки. Сели отдохнуть. Покурили. О том, что ничего не обнаружили, будто по сговору, не обмолвились ни словом. Только когда поднялись, старшина сказал, чтобы слышали все:

— А теперь, братцы, глаза пошире и уши повострее.

По густым зарослям бесшумно пройти было невозможно: то ветка хрустнет, то птица испуганной шарахнется. Шли намного медленнее, чем по горе.

И скоро услышали изумленное:

— Сюда!..

Один из солдат стоял перед невысоким шалашом из густо сплетенных ивовых прутьев, толсто укрытым мелкими ветками и травой.

Старшина нырнул в полумрак лесного жилья и сказал удивительно спокойно:

— Только что ушли. Наверное, нас обнаружили раньше, чем мы их… — Он вдруг замолчал. Слышно было, как он ворошит в шалаше траву. — Вот, ловите… — И он, выкинув солдатский котелок, опять замолк. — А теперь примите бережно…

Одну за другой из шалаша приняли две винтовки. Потом появился сам старшина: в фуражке, которую он держал перед собой, матово желтели патроны.

— Еще карманы полные, — сказал он, кивнув на патроны. — Небезобидные ребятки тут жили…

— Почему же они оружие бросили? — удивился один из солдат.

— Налегке уходят… А ну, братцы, вперед и осторожно!..

…Дезертиров взяли часа через два: перед солдатами стояли два парня, грязные и худые. Стояли молча, не смея отвести глаз от земли.

Ухов приехал на Дедово на большой дрезине с шестью солдатами.

Арестованных перевели туда и, оставив под конвоем, зашли в дежурную к Даниилу Андреевичу Вершкову. Ухов поблагодарил старика, который вдруг смутился от такого скопления людей.

— А тебе, командир, спасибо особое! — уже на перроне благодарил Иван Алексеевич старшину. — Сработал ты по-военному. Буду представлять тебя.

Уезжали днем. Разъезд Дедово мирно грелся на солнышке, прижавшись к боку огромной, казавшейся мягкой от хвойной зелени горы, которая гляделась в светлую гладь водохранилища. И, казалось, нет в мире такой силы, что могла бы нарушить это спокойствие, от которого веяло вечным, непреходящим.

Дней через десять после возвращения с Дедово Федор порывисто вошел в оперпункт и остановился в дверях, с улыбкой глядя на Колмакова, который сидел в кухонке-дежурке.

— Ну, чего ты? Крашеное яичко подарили, что ли? — спросил его Колмаков.

— Нет, тебе подарок. Принимай оперпункт. Уезжаю я, Алеша…

Колмаков вскочил.

— Даю адрес: отдел контрразведки Северо-Западного фронта, — уже деловито закончил Федор.

— Может, вызовем Иванченко?..

Потом сидели втроем: Федор, Колмаков и Иванченко, Виталий был в командировке.

Перед прощанием Федор обратился к Колмакову:

— Алеша, у меня к тебе просьба… Я в квартире оставил чемодан. Вот ключ. Заберешь чемодан к себе, а ключ сдай коменданту. Понимаешь, самому некогда было…

Они вышли на крыльцо оперпункта. Через Сортировку спешил на запад очередной воинский. Друзья проводили его взглядом и повернулись друг к другу для последнего рукопожатия.

Стрелки на циферблате станционных часов показывали пять утра, хотя здесь, в Верхней Тавде, было не пять, а на два часа больше. Парней, с которыми Алтынов ехал в одном вагоне, встретил на перроне то и дело бухающий в свистящем кашле пожилой человек, одетый в заношенный и тесный армейский полушубок. Размахивая руками, он объяснял что-то. Дождавшись конца разъяснений, добровольцы подобрали котомки и, отряхнув их от снега, побрели следом за представителем залучившей их стройки.