— Ты ее, парень, как зовешь? — не утерпел он наконец.

— Соней!

— Софья, значит? — удивился старик. — Вера, Надежда, Любовь и мать их София.

— Софья!

— Каким же это боком? — Он уставился единственным, голубоватым суетным глазом на девушку. — Ты вроде не русская?

— Кореянка. — Она улыбнулась. — У меня и мать была Соня.

— А ты? — обратился старик к очкарику.

— А меня, представьте, зовут Николаем! — Толстые его губы тронула ироническая улыбка.

— Скажи ты, святые угодники! И я Николай! — Старик хлопнул себя по бедрам. — Видать, всем народам наши русские имена пришлись. А фамилия мне Незять: редкая, второй такой не сыщешь. Не зять, — сказал он раздельно. — Незять, а в зятьях тридцать лет бегал. — Он восторженно хекнул: — И мать, говорит, Соня!

— Мы сто лет живем здесь, дедушка. Мы — русские, — сказала девушка.

Совсем запутавшись, старик покачал головой, на помощь ему пришел лобастый мужик; он полулежал, привалившись спиной к косилке.

— Зерно у них крепкое, — сказал он. — Семя ихнее всегда верх берет, понял? Ну, просто сказать, едучий корень: хоть с кем ни повяжи, а их верх. Она и русская уже, а ты не признаешь.

— Ну и что! — вспыхнул очкарик, стараясь защитить Соню, хотя ее нисколько не задели эти слова; ее нежно-смуглое лицо и темные раскосые глаза смотрели так же доверчиво. — Что же, по-вашему?

— А чего? — сказал лобастый. — Любишь — женись. Они работящие.

— Копешки зачем на лугу меряли? — допытывался старик. — Забирать будете?

— Что ты, дед, из ума выжил? — крикнул кто-то из толпы. — Они ж практиканты. Пятый день голодом доходят, колхоз их на довольствие не ставит; они и вовсе бесправные. Пусть меряют.

— Вот именно! — Очкарику хотелось сохранить независимый, иронический вид, но ему это плохо удавалось.

— А это сено чего не меряете? — Дед показал на машину.

— Зачем? Это — чужое.

Дед из Верхнего помедлил, пожевал сухими губами и сказал нарочито громко:

— Краденое это сено, я так рассчитываю. Может, у вас краденое, а может, и у нас. Должно быть, от Митрича. Он своей десятки не упустит. Оно, видишь, и сложено, как краденое.

— Да? — заинтересовался практикант. — Как это?

— Кидали второпях. Жадно брали, по-базарному, с походом. И вязал дурак, хоть бы Митрич ему пособил.

— Митрич свою коммерцию сделал и на ногах стоит ли? — сказал лобастый. — Верно?

Люди закивали. Все верно. Купил сено — и укладывай его толком, и вяжи. Никто за тебя этого делать не обязан.

Полещук слышал громкий конец их разговора, но спина его с остро торчавшими под выгоревшим френчем лопатками не дрогнула. А Яша выскочил на палубу, мучимый желанием крикнуть на весь паром, что сено и правда краденое, что грузил сено он, он и вязал всю эту громаду, пока Полещук с лесником Митричем стукались стаканами, что он мог бы увязать получше, но не хотел, пусть хоть все сено растрясется в дороге, ему не жаль. Но крика не получилось, он отошел к борту, закурил и, затянувшись табачным дымом, заметил, что стоит рядом с Любашей, так близко, что услышал лесной сладкий дух.

Любаша скользнула взглядом по его белобрысому, обиженному лицу, вспомнила, что обделила его, и с виноватой улыбкой протянула бидон. Яша покачал головой.

— Я мужика жалею, — поплыл над паромом тенорок Полещука. — Я его всегда жалею и всегда его сторону держу. Если народа держаться, то и он тебя уважать будет. Правильно говорю?

— Ты как мыслишь, — спросил чей-то простодушный голос, — подметут у нас зерно или планом обойдутся, как писано было?

— Где писано? — Полещук растерялся, ему хотелось выиграть время, теперь весь паром слушал разговор, и разговор серьезный, ни в коем случае нельзя дать маху.

— В новом законе.

— В газете, верно, — сказал Полещук. — Статья, брат, не закон.

— Подметут или не подметут, ты прямо скажи!

Полещук заискивающе улыбнулся, открыв желтоватые, почти неразличимые на его лице зубы, и сказал как-то облегченно:

— Чего мести, нагибаться! Сами свезете!

Практиканты пробирались мимо людей к берегу.

— Плотиной не пустят, — сказал им Петр Егорович. — Там охрана.

— А мы попросим. — Соня улыбнулась так, что Петру Егоровичу показалось вдруг, что, может, и пустят.