— Значит, я пугаю тебя. Большое спасибо!

— Сердись, сердись, если это тебе поможет. Но я вовсе не хотела обидеть тебя. Я имею в виду, что ты еще не осознаешь всех своих способностей. Они скрыты от тебя. Другими и самим тобой, ты как бы сам с собой играешь в прятки, понимаешь? Отказываешься увидеть, кем ты являешься в действительности!

— Если ты такая цельная, то почему же ты меня любишь? Я же весь разрозненный!

— Джек, у тебя есть такие же возможности стать сильным и совершенным, как у любого гривастого. Ты мог бы там, в Тракии, стать таким, каким должен был стать. Любой человек мог бы, если бы преодолел этот барьер ненависти и страха и научился тому, на что у нас ушли мучительные столетия.

— И ради этого бросить все, что есть у меня сейчас?

— Брось то, что тебе не нужно, а лучшее, доброе — сохрани! Но не решай сам, что является наилучшим, пока не пойдешь со мною.

— Я подумаю над этим.

— Решай сейчас!

— У меня голова кружится от искушения.

— Идем! Оставь животных привязанными к дереву, а плуг в борозде. Никаких прощаний. Просто уходим вместе. Со мной.

— Я… я не могу… Это так…

— Пожалуйста, не надо никаких извинений.

С того времени он никак не мог избавиться от чувства, что он отказался от пути, который принес бы ему много счастья. В течение некоторого времени он пытался убедить себя в том, что просто приказал себе: “Изыди, сатана!” Через несколько дней он честно признался самому себе, что у него не хватило смелости. Если бы он любил сильно, как она говорила, он все бы бросил и пошел за нею. Отказавшись от всего, преданный только ей…

Но это означало бы… нет, он никогда не мог бы вступить с нею в священный брак!

Но он любил ее! И так ли уж необходимо, чтобы человек в рясе произнес над ними какие-то слова? Вероятно, он все же считает это необходимым, так как не ушел с нею. И она сказала, что проверкой его любви будет решение об уходе с нею.

Он не пошел. Значит, он не любил ее.

Но ведь это неправда!

Он ударил кулаком по сиденью фургона. Он любит ее! Очень любит.

— Что это с тобой делается, черт побери? — спросил молодой Хоу, сидевший рядом с ним.

— Ничего!

— Тебя часто приводят в бешенство разные пустяки, — рассмеялся Хоу. — На, глотни.

— Нет, спасибо. Нет настроения.

— Как хочешь, за твое здоровье, Джек. Между прочим, ты заметил, что Джона Маури с нами не было?

— Нет.

— А вот Чаковилли заметил и поднял крик. Никто не знает, где он. Или, по крайней мере, все делают вид, что не знают. Но я — то знаю!

Джек иронически хмыкнул.

— Тебе интересно?

— Ничуть.

— Ты, видно, болен, дружище! И все равно я тебе скажу. Эд Ванч послал Джона наблюдать за кадмусом на вашей ферме!

Джек встрепенулся.

— Почему?

— Эд считает, что Полли все еще не покинула ферму.

Хоу засмеялся и опорожнил флягу. Затем начал стегать покрытые густой шерстью спины единорогов и, когда фургон набрал скорость, крикнул, перекрывая грохот колес:

— Эд упрямый, как молодой единорог! Вот увидишь, когда-нибудь он здорово схлестнется с Чаковилли!

— И тот убьет его.

— Может быть. Если только Эд не засадит медное дерево ему под ребро. Сейчас он ведет себя примерно, это правда, но думаю, что никогда не забыть ему выбитых зубов.

— С кем мы деремся? С гривастыми? Или друг с другом?

— Наши распри должны быть улажены до того, как план действий начнет претворяться в жизнь.

— Скажи мне, Хоу, а ты сам на чьей стороне?

— Мне все равно. Я просто дожидаюсь того дня, когда начнется большая драка.

Он вытащил еще одну флягу, сделал затяжной глоток и только после этого посмотрел на Джека. Джеку пришло в голову, уж не думает ли Хоу напасть на него? Ему уже доводилось раньше видеть это напряженное выражение на его лице.

— Хочешь, я скажу тебе кое-что, Джек? В день УГ очень много добра уйдет к посторонним владельцам. Гривастые и обезумевшие от грабежа люди… обязательно… сведут счеты с некоторыми людьми. Когда настанет этот день…

Он снова поднял флягу и произнес:

— Я, возможно, скоро стану лордом Хоу. Разумеется, убитый горем, я воздвигну памятник моему бедному старому папаше, не пережившему кровавых событий.