Она продолжала с недоумением смотреть на Седюка, он разъяснил, кто такой Киреев и зачем они идут к нему. Скоро они подошли к последнему дому поселка, расположенного на плоской вершине обширного холма. Седюк с Варей присели над обрывистым склоном и осмотрелись. Ленинск занимал крайний западный угол большой долины, разделившей горные хребты, — с юга и севера ее обступали горы. На восток, в проход между горами, уходил густой черный лес, на запад простиралась рыжевато-бурая тундра. Широкая лента реки выползала из леса и извивалась по тундровой равнине.

— Шире распахните глаза, Варя, — сказал Седюк. — Вы находитесь на одной из самых замечательных географических точек земного шара: здесь, в нескольких километрах от нас, проходит граница между тундрой и лесом, за спиной у нас тайга до самого Тихого океана, а перед нами болота и озера до Уральского хребта.

Со своего высокого места они ясно видели и опытный цех — он был выстроен недалеко от железной дороги, у подошвы горы Граничной. В стороне от главного здания поднималась железная труба — из ее конусообразного раструба клубами извергался густой белый дым. К опытному цеху вела широкая грунтовая дорога, хорошо укатанная автомашинами. Огибая лесистые холмы и озерки, она выходила к железнодорожному полотну, протягивалась вдоль него, затем снова исчезала в лесу. Седюк показал на узкую тропинку, пропадавшую в леске, неподалеку от того места, где они сидели:

— Пойдемте здесь, Варя, мне говорили — это самый короткий путь.

Они пошли по тропинке, и скоро их со всех сторон обступил лес. Издали он казался низкорослым и разреженным, вблизи это впечатление пропадало — кроны деревьев поднимались вверх до семи-восьми метров, местами они плотно смыкались над тропинкой, и было так тесно от их стволов и низко опускавшихся веток, что в сторону можно было пройти только с трудом. Седюк быстро сообразил, отчего создается картина разреженности этого на самом деле очень густого леса: он часто перебивался болотистыми полянами, каменистыми буграми, озерками, покрытыми, словно ковром, упавшими листьями, — при наблюдении сверху этих залысин открывалось больше, чем заросших мест. В одно из таких крохотных озер Седюк чуть не провалился. Он вступил на кучу прелых листьев, листья с влажным плеском ушли вниз, и проступила чистая, черная от глубины вода. Варя, вскрикнув, схватила Седюка за рукав, но он сам успел широким прыжком в сторону уйти от опасного бучила. Он отломил ветвь лиственницы и сунул ее в яму — двухметровая ветвь не доставала дна.

— Какая глубина у этой ямки! Не правда ли, забавно? — сказал он, взглядывая на Варю быстрыми, довольными глазами. Он присел на колени, припал ртом к прелым листьям и долго пил воду. — Очень вкусная, — проговорил он, вставая и отряхиваясь, — холодная и чистая! Попейте, Варя, полярной водицы!

Больше всего в лесу было лиственницы. На вершинах холмов росла только она. Лиственничную чащу пестрили узкие стволы берез, на южных склонах теснились кустарниковая ольха и ель. Низкие берега быстрых темных ручьев населяли глухой тальник и ива, — Седюк из любопытства нырнул в гущу тальника, но не продрался сквозь него и вернулся обратно. Временами со склонов Граничной налетал ветер, и деревья раскачивались и шумели, быстрый, захлебывающийся говорок берез покрывался тонким шумом елей и свистящим голосом лиственниц. По всему лесу плыл пряный, пьянящий запах травы, березового корья и палых листьев. Седюк и Варя с наслаждением вдыхали этот запах и вслушивались в лесные шумы. Листья шуршали и жестяно звенели под ногой. И сами они были похожи на тонкую цветную жесть — высохшие и жесткие, ломались, когда их сгибали. Седюк первый заметил новое удивительное явление — сквозь острые копья лиственниц вдали проступила цепочка холмов, они сияли ярким, розовато-красным, нежным сиянием. Со стороны казалось, будто не холмы поднимаются над деревьями, а розовое пламя вздымается от земли и, застывая, повисает на ветвях и в воздухе.

— Это кипрей! — сказал Седюк убежденно. — Подойдемте поближе, Варя!

Они пробрались сквозь заросли к холмам. Высокие розовато-красные гроздья кипрея густо покрывали землю, затмевая своим сиянием зелень листьев, черноту дерна. Глазам становилось больно от этого густого, напряженного свечения. Варя присела, сминая тяжелые стебли кипрея, — они были так высоки, что Варя пропала в траве и только голова ее поднималась над цветущими гроздьями. Седюк невольно залюбовался ею — казалось, будто она вырастает из кипрея, как сам кипрей вырастал из земли. Он словно впервые увидел ее густые пепельно-золотые волосы, нежную кожу лица и светлые, почти зеленые глаза — в них отражались красные огоньки кипрея. Варя перехватила этот взгляд, поняла его и густо покраснела. Она вскочила с земли и воскликнула, протягивая вперед руку, взволнованная и счастливая:

— Какой здесь лес красивый, Михаил Тарасович, посмотрите!

Лес шумел вокруг них. Сквозь яркую желтизну хвои лиственниц прорывалось пламя красной березы, темно-бурые цвета ольхи. И изредка в этом пестром сиянии праздничных, нарядных красок проступала строгая, темная зелень елей. Седюк сказал со вздохом:

— Хорошо, очень хорошо, Варя… Однако хватит отдыхать, а то Киреев уйдет.

Они шли в молчании, продолжая любоваться яркими красками деревьев. Уже подходя к опытному цеху, Седюк неожиданно сказал:

— А знаете, что странного в этом лесу? Я вот шел и думал и только сейчас понял. Нет птичьих голосов.

В опытном цехе, в просторном помещении, занимавшем, вероятно, не меньше половины здания, стояла небольшая шахтная печь, похожая на вагранку, и электропечь с трансформатором. Обе они работали.

В электропечь был вставлен графитовый тигель, наполненный расплавленным металлом с волнующейся, пузырящейся поверхностью. Около ходил человек с длинными волосами, в телогрейке и измерял при помощи оптического пирометра температуру металла в тигле. Он наводил трубку пирометра на поверхность металла, крутил реостат и громко кричал: «Измеряй!» В стороне, прямо на земле, лежал измерительный прибор, соединенный с трубкой двумя проводами. Юноша лет восемнадцати, удобно сидевший на ящике из-под консервов, всматривался в шкалу прибора и кричал в ответ:

— Тысяча сто двадцать пять градусов! Тысяча сто двадцать! Тысяча сто пятнадцать!

— Довольно, Леша! — закричал пирометрист и, отложив в сторону пирометр, схватил клещи, ловким, четким движением вытащил тигель из печи и наклонил его над стоящей рядом изложницей.

Тяжелая струя расплавленного металла, рассыпая искры и брызги, полилась в смазанную глиной изложницу. Пирометрист, широко расставив ноги, пристально вглядывался в темнеющую поверхность металла, не смущаясь тем, что от изложницы шел жар, обжигавший кожу.