Голос отступает: пока для него Рихард слишком жив…

Пока…

И вот наступает час, когда среди тумана появится земля. Сначала нечеткий контур, затем силуэты скал… После уже слышно пронизывающий туман голос муэдзина.

Путь подходит к концу…

Но увидевший землю первым не кричит "Земля!". Ему хочется еще немного продлить вневременье. Он уже не на родине, но и не на чужбине.

Но все ближе берег, теперь его не видит только одинокий слепой, неизвестно как попавший на корабль. Он, в общем-то, не собирался бежать — просто затянуло толпой…

И вот, отстояв на рейде, корабли швартуются.

На осколке родины размером с палубу ты уже чужой. И без того, сколько на ней ты пребывал без билета…

Концы приняты, под ногами дрожат сходни — все ближе земля.

Сотни лет русские бредили Царьградом. Стремились туда прибивать щиты, затем мечтали об освобождении Второго Рима от власти Османов.

И вот русские уже близко от заповедного города. Но уже не как бойцы, а как ищущие покоя и защиты.

И твердую землю под ногами готов дать не Царьград, не Константинополь, но великий Стамбул…

Только будет ли им покойно здесь? Этот город жестокий боец: он бьет наотмашь, не дает подняться. В его сточных канавах крови по локоть… Кому хочется добавить туда свою?

Геллер проснулся где-то часов в пять вечера. В комнате по случаю высокого гостя было жарко натоплено. Но самого хозяина не имелось.

И Рихард некоторое время просто грелся под стеганым одеялом.

Он разглядывал потолок, беленный, вероятно последний раз в прошлом веке, кусочек неба, который можно было рассмотреть с койки.

Конечно, для него было большой удачей, что Протекторат Великой Ложи добрался и до этого места. Еще больше повезло, что за это время завербованного никуда не перевели, что он не умер.

Впрочем, станционный смотритель выглядел человеком, который бы помог и без всяких паролей.

Рихард поворочался в постели, затем переложив подушку полусел.

За окном шел снежок. Он совсем не походил на тот снег, который Рихард встретил этой ночью. Снежинки падали нечасто и задумчиво, и, наверное, можно было выйти на улицу и разминуться со снегопадом…

Но зачем выходить? Ведь так интересно следить за непогодой из-за окна.

А действительно, может остаться здесь, — подумалось Рихарду. — назваться смотрителю каким-нибудь членом Учредительного собрании в изгнании. Отпустить бороду, спать сколько хочется. Ходить на охоту, бить белок в глаз или куда придется…

…И десять поколений Геллеров дружно перевернутся в фамильных склепах. — подсказало вредное alter ego.

Но к его голосу Рихард привычно не прислушался, и фантазировал дальше.

…А что, за пару лет мир, наверное, изменится, отстоится. Какими бы не были потрясения, в этот крысиный угол они не докатятся.

Впрочем, наверное, здесь даже крысы не водятся.

Как раз в это время в дверь, неся перед собой охапку дров, вошел начальник станции.

— Эй? — спросил Геллер. — А крысы тут есть?

— Нету. А зачем вам?

— Да так, ни за чем…

Смотритель свалил дрова у печки, поставил на огонь чайник, стал раздеваться.

— Про меня никто не спрашивал? — На всяк случай поинтересовался Геллер.

— Да кому вы тут нужны… — покачал головой смотритель. Никто, наверное, и не знает, что вы здесь…

Рихарду сразу вспомнился ночной поезд. Конечно, пассажиры, ехали в нужную сторону, но локомотив-то с кондуктором, наверное, вернулся. Скорей всего какие-то слухи о нем пошли…

Нет, определенно, надо отсюда выбираться.

— А что, к слову, в мире слышно? — притворно зевнув спросил Геллер.

Смотритель виновато улыбнулся:

— Машинисты говорят, что угнали брошенный в депо на Кремниевой панцирный поезд.

— Кого? — не сразу понял Рихард.

— Ну поезд… Панцирник… Бронированный значит…

— Бронепоезд что ли?

— Ну да. — согласился станционный смотритель. — Бронированный поезд. И что характерно: говорят, его за ночь его поставили на бесконечные рельсы. Разметали эстонский большевицкий батальон, ушли к Кокуйским болотам, где вроде бы панцирник и утонул.